На двери каждого денника были прибиты таблички с именами лошадей. Девушка стояла возле одного из них и медленно водила пальцами по резной лакированной надписи «Миледи» и припоминала те две двери нетрадиционной формы, что вели в директорский кабинет, думая, что надо бы узнать, кто творит такие чудеса.
Неожиданно из-за спины послышалось саркастическое:
– Госпожа Верхоланцева, ка-ак нехорошо!
Девушка оглянулась.
– Что, простите? Я что-то сделала? Руками нельзя трогать? – переполошилась она.
– Да трогайте сколько угодно, кто же запрещает?
– Тогда что?
Ответом была лишь загадочная улыбка, и мужчина двинулся вперед по проходу между денниками.
Над одной из невысоких дверей показалась серая лошадиная голова. Поодаль, над другой дверцей, мелькал кончик белой морды с раздувающимися ноздрями. Еще где-то кто-то фыркал.
Вероника сияла так, будто чудо увидела, но также слова Анатолия Аркадьевича не давали покоя, ведь сказано было явно с подтекстом.
Она догнала его и спросила:
– Что вы имели в виду? Что нехорошо?
В ответ опять усмехнулись.
– Да ничего. Не берите в голову. Пойдемте. Либо я ошибся, либо нет, и вы это просто делаете неосознанно.
Ответ был неудовлетворительным. Его продолжали сверлить непонимающим взглядом.
– Говорю же, не берите в голову!
– Вы меня совсем запутали… – встряхнула головой Ника.
– Вот и отвлекитесь. Давайте я вас лучше со своими «детьми» познакомлю.
– Детьми? – опешила девушка.
А мужчина развернулся к ней лицом и, продолжая двигаться, развел руками в стороны и провозгласил:
– Это мои дети!
Рыжая коняшка, стоящая в деннике, находящемся по его левую руку, громко фыркнула и покачала головой, словно соглашаясь со своим хозяином, а потом уткнулась мордой в его большую ладонь.
Из уст мужчины полился бархатный, радостный смех.
– Знаете, что я вам скажу, Ника? Что ваша догадка оказалась верна.
– Насчет чего? – спросила улыбаясь.
– Насчет того, почему меня задели слова того пацаненка. Как там его…?
– Володя.
– Да, Володи.
Левин с любовью поглаживал рыжего, и веселило то, как питомец шлепал губами, пытаясь дотянуться до него.
– На правду нельзя обижаться, но она, как ни крути, порой делает больно. Ты знаешь, какой ты есть, и принимаешь себя таким, редко задумываясь о том, как по-настоящему воспринимают тебя люди. Ты радеешь о своих чувствах чуточку больше, чем о чувствах тех, кому приходится находиться в твоем обществе. Но все это происходит именно так до тех пор, пока кто-нибудь не наберется храбрости и не скажет тебе в лицо о том, что ты та еще скотина! – залился смехом. – И заставить задуматься может кто угодно. Даже девятилетний ребенок. А кому хочется выглядеть монстром в глазах ребенка? Да никому! Насколько приятнее трепать его по голове и смотреть, как он смеется. Да, мой хороший? – коню достались несколько дружеских шлепков по щеке.
Вероника стояла, опершись плечом о резную деревянную колонну и с восхищением взирала на происходящее: жесткий, грубый мужчина куда-то подевался, уступив место жизнерадостному, легкому, веселому человеку. Неожиданно и так приятно!
– Слушайте… А когда вы покидаете это место, то это невесомое, благоприятное расположение духа тоже остается здесь? – осмелилась спросить она с каплей сожаления в голосе.
Анатолий понурил голову и ответил:
– По крайней мере так чаще всего происходит.
Он обернулся к собеседнице и его глаза стали шириться, а густые черные брови поползли вверх.
«Ну вот…. Опять!» – обреченно подумала Вероника, уже ожидая очередной смены настроений, и даже чуть попятилась. Но от последующего тихого, но резкого приказа «Стоять!» не только остановилась, но и, казалось, даже дышать перестала.
– Вы ничего не ощутили? – все так же шепотом спросит Товарищ начальник.
Ника огляделась по сторонам и решила подыграть, ответив тоже шепотом:
– Вроде нет, а что?
– Стойте на месте и медленно поверните голову назад. Только очень медленно. Никаких резких движений, иначе спугнете.
Веронику уже трясло от любопытства. Она последовала указаниям – стала не спеша разворачиваться, пока не наткнулась на большую лошадиную морду, сантиметрах в тридцати от своего лица. Животное стояло в пол-оборота, глядя на девушку круглым черным глазом. Уши стояли торчком, верхняя губа была задрана и обнажала зубы. Позже лошадь стала широко раздувать ноздри и шумно втягивать воздух.
– Что она делает? – неиспуганно, но настороженно спросила Вероника, покосившись на начальника.
Анатолий Аркадьевич уже стоял рядом, с интересом изучая происходящее.
– Что ОН делает, – внес поправочку. – По всем признакам, выражает симпатию. – помолчал, присматриваясь, и добавил: – Чувствую, вам придется остаться с нами, госпожа Верхоланцева.
– Чего? – глядя на него непонимающе спросила та. – В смысле?
Но ей не ответили. Левин вместо слов предпочел действие: он приблизился, протянул руку к коню, с желанием коснуться, но тот выразительно всхрапнул и отвернулся. За чем последовал усталый вздох и обреченное:
– Вот почему. Этот конь оправдывает свое имя.
Ника беззвучно, лишь губами шевеля, прочла красиво вырезанное на табличке имя «Ноксиус».
– И что оно означает?
