Эран говорила настойчиво, и в этот момент кое-что изменилось: исчезла застенчивая девочка, которую Дэн так любил. Теперь единственным ребенком в комнате была Рианна, чей отец забрал последнюю каплю девичества Эран — все ее иллюзии и всю любовь. Ту любовь, которая не повторится никогда.
Но Бен был очень молод. Слишком молод, чтобы знать всему цену. И никто не мог бы обвинить Бена. Дэн посмотрел на Рианну.
— Есть что-нибудь, что ты хотела бы дать ей, Эран? Любой маленький сувенир, чтобы взять с собой в Ирландию? — спросил он.
Эран покачала головой. Единственная вещь, которую она хотела бы дать своему ребенку, — безопасность. Дом, настоящую семью. Но у Эран этого не было.
Сняв с шеи серебряную цепочку, Эран протянула ее Дэну.
— Вы дадите ей это? Когда она подрастет? — спросила она.
— Конечно, — кивнул Дэн.
— И возможно, ей нужны будут уроки музыки, — добавила Эран.
— Мы дадим ей все, что сможем, — пообещал Дэн.
Наступила тишина. И было слышно, как бьются их сердца.
Эран знала, что ее дочь будет иметь все. Но что она сама будет иметь? Без Рианны, без Бена, что было оставлено Эран?
Ничего — только печаль и исчезающая память о потерянной любви. Всем сердцем Эран хотела этого ребенка, хотела дать ему жизнь. Но это оказалось слишком тяжелым для нее. Она не могла бы вырастить ребенка. Она медленно поднялась.
— Нет, Эран. Она принадлежит тебе! — воскликнула вдруг Аймир.
Но Эран твердо посмотрела на своего ребенка и на Аймир.
— Она всегда принадлежала вам, Аймир. Задолго до того, как она была рождена, она принадлежала тебе и Дэну. Я носила ее для вас, — сказала она.
До отъезда Дэна и Аймир Эран проводила каждый момент с Рианной, играя с ней, собирая для нее одежду и всякие мелочи. Фотографировалась с ней в саду, записала целую пленку криков своей дочери и ее лепета. Наконец, ночью Эран отрезала несколько ее волосков и положила их в кожаный чехол, который содержал все памятные вещи Бена. Среди них был деревянный карандаш из Зальцбурга, и Эран улыбнулась: в день, когда Рианна пойдет в школу, она подарит карандаш дочке.
Вот и наступил день их отъезда, день, который Аймир считала самым счастливым в своей жизни. Она не могла сдержать слезы, поскольку она, целуя Эран на прощание, потом взяла на руки Рианну и села в такси. Но глаза Эран были сухими, когда она простилась с ребенком, поцеловав дочку на прощание, вдыхая аромат ее шелковистой кожи.
Не говоря ни слова, Аймир села в автомобиль, повернувшись, чтобы обнять Дэна, крепко и доверчиво.
— Берегите ее, Дэн. Увезите ее в тот дом, которому она принадлежит, — тихо сказала Эран.
Это было в третий день апреля, в безоблачное синее утро, с ароматами свежей травы, и Дэн подумал, что он унесет эти ароматы с собой. И еще он нес ответственность за Рианну, о которой говорила Эран.
Рианна спала все время, пока они находились в аэропорту, и к моменту, когда они садились в самолет, слезы Аймир сменились радостью. Пальцы Дэна сжимали серебряное украшение в кармане, в сердце его появилась боль, он думал о маленькой девочке и о девочке большой, которую они потеряли. Возможно, они увидят Эран когда-нибудь, но Дэн не думал, что это случится.
Америка была очарована Беном Хейли, и Бен был очарован Америкой. На первый взгляд все не выглядело так уж радикально другим: язык был тот же самый, еда была знакомая, здания экзотические или овеянные легендами столетий. Но тур набирал ход, и Бен начал находить, что его отношение к поездке было противоположным тому, что он испытал в Европе.
Даже в больших городах, в Бостоне, Нью-Йорке, Атланте и Новом Орлеане, Бен ощущал некоторую осторожность в зрителях. Они не были враждебны — напротив, они были чрезвычайно вежливы, но с того момента, как он начал выступления, он чувствовал пропасть между собой и зрителями, пропасть между его культурой и их. Его музыка была очень популярна, особенно «Дислокация», которую чернокожие и испанцы приняли как свою собственную, но его видеоклип не был выпущен и по эту сторону Атлантики, и внешность Бена была шокирующей. Даже в Нью-Йорке не знали, как реагировать, в то время как в Хьюстоне критики были открыто насмешливы. Часто Бена приглашали на телевизионные ток-шоу, но многие из них были конфронтационными, а два шоу закончились недоумением с обеих сторон.
— Господи, Кевин, это ужасно!.. Что, черт возьми, мы собираемся делать? — спрашивал Бен.
Продажи билетов шли успешно, и Кевин был жизнерадостно настроен.
— Не думай об этом, Бен. Ты, вероятно, будешь иметь успех в Сан-Франциско и в Лос-Анджелесе, но я думаю, что ты должен исключить костюмы — везде. Косметику также. Зрители будут чувствовать себя более свободными, если на тебе будут просто джинсы и рубашка.
Неохотно Бен умеренно пользовался косметикой. Но и тогда, хотя зрители вели себя более непринужденно, он начал чувствовать себя как-то не так. В обычной одежде, с короткой стрижкой, все его волшебство будто испарилось!
— Я ненавижу это, Кевин! Я не похож на себя! — кричал Бен.
