И все же иногда он выглядел маленьким мальчиком, особенно когда очень сильно чего-то хотел, как сейчас, всеми силами стараясь заполучить свое.
— О черт возьми! — беспомощно воскликнула Эран.
Рассмеявшись, Бен посмотрел на нее с надеждой:
— Это значит — да?
Сколько бы она ни пыталась, она больше не могла сопротивляться. Он так отчаянно, так страстно этого хотел! Эран безнадежно вздохнула.
— Ты сошел с ума, да и я, наверное, тоже потеряла рассудок.
Прежде чем она успела еще что-то произнести. Бен схватил ее и обнял так сильно, что она едва могла вздохнуть.
— Булочка, ты чудо! Потрясающее чудо! Я люблю тебя просто всю, до последней твоей клеточки, до последнего кусочка! Я… пойдем в кровать… Нет! Да ну ее, эту постель. Мистер «Стейнвэй» вполне сгодится.
Еще очень-очень долго Эран припоминала ему этот эпизод, не давала забыть, что он ее должник. Она не на шутку переживала из-за его безопасности… она не могла забыть тот вечер в Монреале, даже не тот момент, когда в него стреляли, а то, как Бен стоял на сцене и пел своим удивительно чистым голосом. Кровь текла по его рубашке, а люди поднимались, приветствуя его, и Эран бесконечно гордилась им. Он принадлежал сцене, она верила в это — как рыба принадлежит воде. Бен был так счастлив в такие моменты, и Эран не могла отказать ему в этом… Для него публика была как храм, где он становился самим собой, выполнял свое предназначение, все, что Бог ожидал от него. Бог так одарил Бена, да кто такая Эран, чтобы помешать ему?
Кто она? Его возлюбленная, друг, его партнер. Самый важный человек в его жизни, может быть, порой даже его муза. Бен глубоко любил ее. Эран понимала, что ни к одной женщине он так не будет относиться. Ни к одной. Только музыка, которая была для него живым существом, — слишком сильная соперница, чтобы с ней бороться. Но Эран и сама любила музыку и не хотела с ней бороться. Это было равносильно тому, чтобы бороться с облаком на небе; ведь даже если оно темнело и приносило дождь, ты не мог без него. Это всегда так будет, и ты просто принимаешь это.
Какое-то время Эран была грустна и задумчива, все лето, как никогда много, она работала над стихами, над ритмами и гармонией. Когда стал приближаться день рождения Бена, у нее даже не было желания его праздновать, чтобы не нарушать состояния покоя. Но с помощью его семьи Эран наконец приободрилась и устроила очень запоминающийся вечер.
Тридцать лет! Но они оставались такими же, какими были в свои девятнадцать или двадцать, полные задора и энергии, по-прежнему их союз был как игра. Их жизнь была игрой, музыка делала их молодыми и помогала расплачиваться по счетам времени. Были взлеты и падения, были дни, когда не писались ноты, а гобой звучал так же отвратительно, как и рояль, а они оба просто рыдали от отчаяния. И все же они могли работать до ночи, до тех пор, пока не получалось, как надо. Бен любил ее стихи, которые позволяли ему выразить то, что он не смог сказать сам в повседневной жизни. Эран нравилось, как ее слова сплетались с его мелодией, которая порой отделялась и парила сама по себе, и голос Бена звучал безупречно, как классический Роллекс. Бен был звуком, а Эран была смыслом, и они чувствовали, что были созданы друг для друга. А были времена, когда они ссорились и набрасывались друг на друга как тигры. Были дни, когда они чувствовали себя по разные стороны Вселенной.
И были времена, когда Бен испытывал страх. Он никогда не говорил об этом, но Эран видела это. Он боялся не только того, что на него снова нападут. Он боялся ошибиться, написать или спеть не ту песню, потерять любовь своих поклонников. Бен думал, что такая ошибка будет означать конец их обожанию и чудо кончится. Его приступы страха были пугающими. Эран беспомощно смотрела, как он рвет ноты, бьется головой о рояль, кричит, что он словно падает с каната. Однажды он с такой силой сжал стакан, что стекло треснуло и осколки располосовали всю его ладонь. В другой раз Бен лежал на полу и колотил ногами в полном отчаянии. Эран запомнился случай, когда Гевин Сеймур пришел к ним, как обычно, и это каким-то образом помешало Бену, из-за чего он просто схватил гостя за шиворот и долго тряс его, пока Эран не удалось упросить его оставить человека в покое.
Бен орал, пинал рояль, стучал кулаками по стене. И каждый раз Эран приходилось успокаивать его, показывая на его золотые диски, играть что-нибудь умиротворяющее или просто вышучивать его, пока он не приходил в себя. И он так же помогал ей, когда нужные слова для стихотворения не находились. Внешне их жизнь казалась легкой и разноцветной, как мыльный пузырь, но под поверхностью было нечто более существенное. Даже если бы они потеряли все за одну ночь, не написали бы больше ни одной песни, они знали, что все равно будут вместе. В горе или в радости, навсегда.
