Люси впилась в нитку маленькими острыми зубками. Перси пожалел ее и протянул ей ножницы, лежавшие на столике, до которого она не могла дотянуться. Люси молча взяла их, не удостоив его благодарности, отрезала нитку и осведомилась:
— Чтобы смотреть, как ты сюсюкаешь с Мэттью?
Перси вздохнул.
— Тебе мало того, что ты ревнуешь меня к Мэри? Неужели теперь ты перенесла свою ревность и на ее сына?
Люси прижала ладони к своему огромному, как у бегемотихи, животу. Она подняла на мужа глаза, и выражение ее лица смягчилось.
— Да, ревную, ну и что? Я ревную ее ко всему, что у нее есть, но что по праву должно быть моим.
Перси вдруг почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он недовольно нахмурился.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, и этот вопрос прозвучал резче, чем следовало.
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Она... завоевала твою дружбу, которую ты теперь перенес и на ее сына.
Тихонько выдохнув, Перси потянулся и взял жену за руку.
— Я хочу быть твоим другом, Люси, но ты не даешь мне такой возможности.
Она уставилась на его руку, словно зачарованная его прикосновением.
— Что ж... я попытаюсь подружиться с тобой - ради ребенка. И еще потому, что больше с тебя нечего взять. — Она подняла на него голубые глазки, в которых светилось отчаяние. — И я погорячилась, когда сказала, что не подпущу тебя к ребенку. Я... хочу, чтобы у малыша был отец.
—Я знаю, что ты погорячилась, — произнес Перси, выпуская ее руку. — В мой адрес ты говоришь много такого, чего на самом деле не хочешь сказать.
Однажды Олли спросил у Перси, не сможет ли тот отвезти его в Даллас, где ему должны сделать протез, который он собирался опробовать.
— Я бы поехал на поезде, — пояснил Олли, — но эти чертовы штуки такие неудобные и ненадежные. А просить Мэри мне не хочется, сейчас в разгаре очистка хлопка от семян. Она, конечно, все бросит и поедет со мной, но пока такой необходимости нет. Кроме того, — Олли показал на подогнутую штанину своих брюк, — учитывая обстоятельства, Перси, я предпочел бы твое общество.
В душе Перси, как прокисшее молоко, залегла неприязнь к Мэри. Он согласился, что в данной ситуации его присутствие предпочтительнее, но его бесило то, что Олли не смел посягнуть на обязательства своей жены перед плантацией.
— А Мэттью? — поинтересовался Перси. — За ним присмотрят, пока мы с тобой будем отсутствовать?
— Да, конечно. Сасси обожает мальчика, как собственного сына.
Перси повез Олли в новом шестицилиндровом седане «паккард», но поездка в Госпиталь ветеранов в Далласе все равно получилась долгой и утомительной. К тому времени как они подъехали к входу в больницу, лицо Олли раскраснелось от жары и усталости. Пот выступил у него на лбу и смочил воротник рубашки, и Перси с состраданием смотрел, как друг тяжело выбирается из седана. К ним поспешил санитар с креслом-каталкой, но Олли отослал его прочь и поудобнее перехватил костыли своими мускулистыми руками.
— Ну, двинулись, Перси, мой мальчик, — сказал он и зашагал вслед за санитаром, толкавшим перед собой пустое кресло-каталку.
После того как Олли заполнил анкету - эта задержка показалась обоим бесконечной, - держа под мышкой историю болезни, появился ассистент, чтобы сопроводить пациента в смотровой кабинет. Он находился в дальнем конце длинного коридора, и Олли в отчаянии смотрел на разделявшее их расстояние.
Когда до двери кабинета оставалось совсем немного, Олли простонал:
— Перси, я снова чувствую свою ногу и боль. Пожалуй, я сяду в кресло-каталку.
Однако было уже поздно. Его единственная нога подогнулась, лицо исказилось от боли, и он повалился на пол. Костыли и история болезни разлетелись в разные стороны.
Прибыли носилки, и двое санитаров переложили на них Олли.
— Сэр, если вы поднимете историю болезни и занесете ее в кабинет, мы будем вам очень благодарны, — сказал один из них, обращаясь к Перси.
Перси подобрал с пола костыли и историю болезни; руки у него все еще дрожали. Он постоял с минуту, переводя дыхание и успокаивая собственные нервы, прежде чем последовать за белыми халатами по коридору, но к тому времени, как он вошел в приемную смотрового кабинета, оба санитара вместе с носилками уже скрылись за дверью, на которой красовалась надпись: «Посторонним вход воспрещен».
Перси решил, что подождет, а пока сам ознакомится с состоянием Олли. До сегодняшнего дня он и представить себе не мог, что его друг по-прежнему чувствует боль в ампутированной ноге. Олли никогда не жаловался на это, и Перси прекрасно знал почему. Будучи умным человеком и верным другом, Олли понимал, что чувство вины способно погубить любую дружбу.
