Знак священного полностью

Увидеть связь между сказанным и парадоксом голосования можно вот как. В соответствии с условиями парадокса каждый избиратель в момент принятия решения о том, пойдет ли он голосовать, представляет себе крайне маловероятную ситуацию, при которой именно благодаря его голосу стрелка весов качнется от одного исхода к другому. В такой ситуации избиратель обладал бы властью одновременно и колоссальной, и – как мы только что убедились – незначительной, потому что с точки зрения общего результата все это не отличалось бы от игры в орлянку!

В ответ мне могут заметить, что хотя роль случая в американских выборах и отмечается множеством обозревателей, действует он у них совсем на другом уровне – не на глобальном, а на уровне отдельных избирателей. Мол, каждый избиратель случайным образом принимает решение, за кого голосовать. Те же обозреватели утверждают, что событие, которое я назвал крайне маловероятным, на самом деле должно непременно произойти по «закону больших чисел»[172]. Тут стоит пояснить один тонкий момент.

В общем и целом упомянутые аналитики рассуждают вот как. Почти идеальная ничья между Бушем и Гором, равное распределение мест в Сенате и почти равное в Палате представителей – все это, по их мнению, вовсе не говорит о сильнейшем и кажущемся таким очевидным разделении Америки надвое. Не определившись между двумя равноценными вариантами выбора, американский избиратель – эдакий буриданов осел нового времени – решил просто-напросто подбросить монетку в кабинке для голосования[173]. Отсюда почти полная уверенность аналитиков, что при очень большом числе голосующих окончательный результат окажется близок к ничьей[174].

Аргумент этот, к сожалению, ошибочен. Если предположить, что каждый избиратель голосует наугад и независимо от других, априорная вероятность ничьей не только не вырастает, а, наоборот, уменьшается по мере увеличения выборки (в данном случае – общего числа поданных голосов). При двух голосах она равна ½, при четырех – ⅜ и т. д. Вероятность эта быстро стремится к нулю при стремлении числа голосов к бесконечности, что закону больших чисел, разумеется, не противоречит. Если теперь предположить, что голоса не независимы друг от друга, а на них влияют одни и те же общие для всех факторы, то обнаруживается, что априорная вероятность ничейного результата с ростом количества голосующих снижается еще быстрее. К примеру, для штата, подобного Нью-Мексико, она падает до менее чем одного шанса из ста миллионов.

Из этого делается два необоснованных заключения. Якобы из того, что событие «ничья» произошло, вытекает его высокая априорная вероятность, а из нее по «закону больших чисел» якобы следует, что американцы проголосовали наугад. Но ведь случаются даже события, имеющие бесконечно малую вероятность! И даже если каждый американец проголосовал бы наугад, ничья все равно была бы крайне маловероятной.

Полагаю, что утверждать, будто каждый отдельно взятый американский избиратель проголосовал наугад, нельзя. Напротив, мне кажется, что все они приняли твердое решение согласно традиционным критериям. Вмешательство случая я вижу совсем на другом уровне. Если произвол где-то и существует, то возникает он при сложении голосов на уровне всей системы, голосования в целом. Смысл случайного в таком случае выражается двойным значением английского существительного draw: одновременно «лотерея» и «ничья». Я уже говорил, что в наших языках слова, обозначающие случайность или удачу, семантически связаны с броском игральной кости, то есть с детерминированной системой, состояние которой ощутимо изменяется при незначительном изменении начальных условий. Когда общенациональное голосование десятков миллионов избирателей дает настолько близкий результат (победное преимущество меньше неснижаемой погрешности), то о случайности можно говорить в том смысле, что победа по самой незначительной причине, способной привести к перетеканию лишь крошечного числа голосов, может быть забрана у одной партии и отдана другой[175].

Перед нами ситуация, которую я пытался обрисовать вначале: у случая есть «субъект», а значит, и смысл. Субъект этот внешний, поскольку народ – принято считать, что выражается именно его воля – выше любого отдельно взятого гражданина. Мы видим, что форма системы, порождающей случайное, играет определяющую роль. В случае Франции невозможно представить, чтобы референдум по Маастрихтскому договору или выбор между господами Миттераном и Жискар д’Эстеном на президентских выборах 1981 года были бы организованы в формате игры в орлянку! И тем не менее, в жизни бесчисленных комитетов и комиссий, которым современное общество вверяет в управление те или иные блага, тайное голосование довольно часто оказывается лишь закамуфлированным способом передать принятие решения случаю, потому что достичь его дискуссионным путем с использованием так называемых рациональных аргументов оказалось невозможно.