Знак священного полностью

Перечитывая Токвиля в поиске необходимых условий для жизнеспособной демократии, Марсель Гоше размышляет о тревожной близости между ее идеалом и деспотическими от него девиациями. При этом он следующим образом переформулирует теолого-политическую проблему. Первобытные и традиционные общества с главенствующим религиозным фактором жили в представлении, что своим устройством и смыслом они обязаны высшей воле, внешней по отношению к человеческой. Так называемое Новое время зачинается, наоборот, на почве знания о том, что законами государства люди обязаны только самим себе. Исторически зарождение государств из обществ отмечает начало долгого процесса, в котором социально внешнее интериоризируется, и теперь уже внутри общества проводится размежевание, присущее логике священного.

Люди долго лелеяли надежду, что подобная интериоризация разрыва между обществом и тем, что по отношению к нему является Иным, логично и неизбежно позволит коллективному существованию полностью собой овладеть. Но история демократических обществ, осознание их фундаментальной хрупкости, анализ тоталитарных явлений показывают, что этот идеал не только недостижим, но и глубоко опасен. Абсолютный суверенитет народа над самим собой парадоксальным образом приводит к своей противоположности – полнейшему отчуждению суверенитета путем сосредоточения неограниченной и произвольной власти в месте, совершенно оторванном от остального общества. Если политический класс хочет подчиняться только самому себе, то он должен смириться с тем, что инструменты осуществления собственного суверенитета в определенной мере его у него отбирают.

Гоше считает, что в демократическом обществе все это характерно для бюрократического, административного государства, а также для институционализированного конфликта. Оба они демонстрируют, что поддержание социальных уз и выбор направления общественной жизни зависят от людей, однако ни один отдельно взятый человек не может их себе присвоить. Такова логика междусобойчика. Гоше пишет: «Всё происходит между людьми – вездесущность государства как раз призвана воплотить полное переосмысление совместного бытия. Но одновременно всё происходит так, что никто из членов общества ни в какое время и ни в какой форме – индивидуальной, диктаторской или коллективной, самоуправляемой – не может по своей воле определить цель совместного бытия. Иначе между собой понималось бы как внутри себя»[179].

Похожим образом Клод Лефор анализирует вызываемую демократией, как он выражается, радикальную трансформацию символического очертания власти: «В государе общество олицетворяло и воплощало власть. ‹…› В свете этой модели видна революционная, беспрецедентная черта демократии: место власти пусто. Незачем описывать подробности институционального устройства, главное – оно не позволяет правящему классу присвоить власть и стать ее плотью и кровью. Осуществление власти подвержено периодическому обнулению, которое происходит путем строго регламентированного состязания при неуклонном соблюдении правил. Но это явление предполагает также институционализацию конфликта. Место власти, не занятое по определению – ни один индивид, ни одна группа не могут быть с ним связаны нераздельно – не только пусто, но еще и не очерчиваемо»[180]. Автор добавляет: «Ошибочно полагать, будто власть находится отныне внутри общества, потому что формируется она всеобщим голосованием».

Подобные формулировки можно перевести на язык уже упоминавшейся шумпетерианской теории демократии. Философ и антрополог Люсьен Скубла пишет, ссылаясь на многим непонятное наблюдение, сделанное Артуром Хокартом, одним из величайших антропологов XX века: «Если всеобщая воля неотчуждаема, никому не дано вместить ее в себе. Если всеобщую волю нельзя представить, ничто и никто, даже народ при полном единодушии, не может стать ее выразителем. Вместе с тем глава государства на ограниченное время занимает неприкосновенное место – наподобие короля Ашанти, восседавшего под золотым табуретом, на который никому не разрешалось садиться[181], – и оказывается, так сказать, под защитой всеобщей воли, не имея никакой возможности с ней слиться. Он не верховный вождь, не представитель Владыки, а всего лишь страж пустого места, с которого никому не дано говорить, ибо никто не может его занять»[182].