— Ежели все же надумаете попутешествовать и заедете в Египет, то в Луксоре, в Карнакском храме, обратите свой пытливый взор на так называемую «Еврейскую стену». Знаменита она — известно вам почему. Ее, согласно Библии, строили евреи по повелению фараона, отрабатывая право на исход из Египта. Считается, что это было три с половиной — четыре тысячи лет назад… Замечательна же она в том отношении, что по сравнению с Карнакским храмом являет собой строение убогое, жалкое, почти беспомощное. От сравнения, знаете ли, дрожь по коже подирает! Стоит величественный храм! Огромное, прекрасное сооружение, образ могущественной цивилизации, переживающей расцвет культуры, науки, техники. Да, да! Изумительной техники! Так теперь не умеют! Там есть зал колонн. Каждая колонна — как храм! И ведь вырублено из целого куска! Это — чудо! И рядом с ним жалкая глинобитная стена. Ну вроде тех стен, которые нынче делают в азиатских селениях. Смотришь и ясно понимаешь, что уже в библейские, то есть в почти мифические, времена Египет переживал глубокий упадок. Стена выдает! Показывает, что к тому времени уже разучились строить! Тю-тю!.. Жили, подбирая запасы великого прошлого, не умея созидать и творить. Ну почему, почему, скажите мне, не пошел в новую высь Египет, ведя за собой народы? Почему он вдруг застыл, пал и погрузился в пески на тысячи лет? Уснул? Умер? Исчез? А Вавилон? А Ур Халдейский, куда я собираюсь и вас соблазнял поехать? Почему могучий народный дух вдруг покидает народ? В чем цель возникновения и исчезновения этого духа? Где причины этого? Я все время об этом думаю, Яков Александрович! Хочу написать книженцию, да материала маловато поднакопилось. В книге нельзя спрашивать: почему? В книге надо определенно говорить: потому-то, мол, и потому-то…
Проводив Щукина, Яша, сам не ведая для чего, свернул на Елисейские поля, опомнился лишь перед Триумфальной аркой, спрашивая себя: зачем же его, собственно, занесло сюда?
Низкое вечернее солнце светило сквозь арку, разбрасывая в насыщенном пылью воздухе золотые лучи. Сутуловатый Щукин со своим высоким воротничком и шелковым галстуком ничем не напоминал древнего апостола, да и разговор с ним не имел никакого сходства с обрядом помазания, и тем не менее Яша чувствовал, что с ним произошло подобное тому, что, по словам Штейнера, испытывали экзальтированные юноши в давние века, когда они принимали посвящение, — в нем возникло восторженное чувство… Как будто спичка была поднесена к незримому фитильку в душе.
Провинция волновалась. Над далекими усадьбами метались огненные языки. И юг, и запад, и Сибирь, и Урал еще бродили революционной закваской. Но здесь, в столице, спокойствие уже восстановилось. Как и любой другой многолюдный город, Санкт-Петербург был погружен в атмосферу надежд и желаний полутора миллионов его жителей, напуганных призраком грозной неизвестности, два с лишним года над ними маячившим. Теперь обыватели опомнились и кинулись в поиски удовольствий и развлечений, торопясь наверстать упущенное.
Возможностей и зарабатывать деньги и тратить их стало куда больше. Кабаки манили русским хмельным разгулом. Театры, открывающиеся после полуночи, будоражили чувства утонченным развратом. В модных магазинах полки ломились от заграничных, наиновейше изготовленных товаров. На смену толстозадым ветхозаветным «ванечкам» приходили моторы с бритыми шоферами, одетыми в скрипучую кожу. Над линиями конки растягивали провода, обещая к успенью пустить трамвай. Электричество теснило к окраинам газовое и керосиновое освещение. Биржа трепетала от бешеной спекуляции бумагами. Целые состояния рождались прямо тут же из воздуха.
Хваткому и предприимчивому человеку жить стало много вольготнее. Деньги закружились быстрее, и, по закону центробежной силы, тяжесть золотого содержания рубля, упавшая за два года до 40 копеек за франк, стала потихонечку возрастать, вновь тяготея к доконституционным 37,5 копейки за франк. Словом, бойкому человеку жить да жить! Ну, а ежели не бойкий, не хваткий, не предприимчивый, не удачливый — кого же винить, помилуйте? Не других же! Бегай проворнее, не переваливайся утицей! Волка ноги кормят! Что же касаемо нищих и пролетариев разных, так они же сами виноваты в своем убожестве. Вались на бок, раз на ногах стоять не умеешь, учит нонешняя философия.
В новой постановке «Царя Федора Иоанновича» артист, игравший Бориса Годунова, вышел на сцену в гриме Столыпина. Публика поначалу онемела, а потом разразилась бурной овацией. Ждали скандала и запрещения спектакля. Запретить спектакль не отважились, но грим все же пришлось изменить. Однако намек сделал свое. На спектакли публика шла валом. Адашевскому бешено хлопали и до хрипоты орали «браво».
На докладе в Царском Селе Столыпин не забыл пожаловаться царю на генерала Рыльке, медлящего и колеблющегося всякий раз, когда речь идет о казни революционеров.
