— Причастность к народу! Вот что главное! Если это есть, остальное приложится… Можно даже разбойничать, но если ты причастен к своему народу, помнишь это, простится тебе этот грех в народной памяти. Уйдешь, как говорится, в песню из жизни…
Кан был так потрясен явлением покупателя, что Яша даже немного испугался. Художник смертельно побледнел, отчего оливковое его лицо стало совершенно зеленым, потом он побагровел и покрылся испариной. Его, конечно, взволновало имя Щукина, знаменитое среди художников. Виктор Васильевич, впрочем, тут же поспешил объяснить, что он не тот известный Щукин, хотя действует и по его поручению… Кан на эти объяснения ничего не ответил. Сухо поклонился, стал надменно расставлять вдоль стены свои картины. Макю, стоя позади Яши с трубкой в зубах, крепко тиснул его локоть, наверное выражая признательность. Щукин закурил папироску. Морщась от дыма, разглядывал полотна, переходя от одного к другому, возвращаясь и похмыкивая про себя.
К Яше он не обращался за советом, понимая, должно быть, что тому неловко вмешиваться на глазах художника, стоящего с окаменелым взглядом, с напряженно засунутыми в карманы руками…
— Ну… вот это, пожалуй, я беру… — сказал Щукин, простояв довольно долго перед изображением голой женщины, стирающей что-то, должно быть единственное платье свое, в тазике, стоящем на табурете посреди замызганной голой комнаты. Стены комнаты были асимметричны, как будто вот-вот развалятся или свернутся в гармошку, асимметрично было и лицо женщины, и ее фигура — блеклая, синяя, с неестественно длинной шеей, уродливо поднятым, остро торчащим плечом…
Кан быстро и почти враждебно ответил:
— Это набросок, это я еще не сделал как должно…
Щукин пыхнул дымком и отозвался:
— Беру набросок. Если дорожиться не будете! Сколько возьмете?
Кан выпрямился. По лицу его пошли пятна. Ответил сухо, высокомерно, почти презрительно:
— Холст, подрамник и краски обошлись мне в пятнадцать франков! А работа, как я сказал, не окончена!
Щукин слегка нахмурился, поискал взглядом, куда бы кинуть окурок, увидел на подоконнике пепельницу, отошел туда.
— Шутки шутками, — он это сказал по-русски, обращаясь к Яше, — а характерец у вашего дружка — ой-ё-ёй! Прямо Сахар Медович! — И по-французски — Кану, вежливо улыбаясь: — Я, месье, уполномочен истратить не более пятисот франков. Мало ли, много ли, но это мои пределы! Если согласны, то давайте, как говорят по-русски, ударим по рукам… э… Как перевести «по рукам»? — обратился он по-русски к Яше.
Тот не совсем точно и не совсем к месту ввернул непристойную поговорку. Все невольно рассмеялись, и напряжение растаяло…
Провожая Щукина, Яша спросил: нравится ли ему та манера, в которой работает художник. Щукин вздохнул и покачал головой:
— Нет, не нравится. Очень не нравится, Яков Александрович! Я люблю совсем другое направление. Но как быть? За этим — будущее. Можно его не любить, отвергать, но оно неизбежно! Многое из того, что нам не нравится, против чего протестует душа, к сожалению, неизбежно. И мудрость, Яков Александрович, на мой взгляд, состоит в том, чтобы, сохраняя свои убеждения, безропотно принимать неизбежное!
— Но почему неизбежное?
Щукин пожал плечами и покачал головой.
— Не знаю. Откуда мне знать?
Они долго ехали молча, будто прислушиваясь к уличному шуму.
Щукин заговорил снова:
