Первый росток мифа в потопной истории пророс тогда, когда палестинские сказители, поначалу просто, без затей рассказывавшие о потопе в долине Сиддим, задумались над такой важной проблемой как причина бедствия. Допустить, что катастрофа была следствием игры слепой стихии, эгоцентричное первобытное мышление наших предков не могло. Видя во всем происходящем замкнутую на человеке причинно-следственную цепь, они, естественно, и в палестинской катастрофе склонны были подозревать высший промысел. И весь вопрос заключался в уяснении, в чем этот промысел состоял.
Поначалу праиндоевропейские сказители причину катастрофы объясняли наиболее естественным для их понимания образом — гневом богов. Если быть совсем точным, гнев богов, по мнению рассказчиков, вызвало пренебрежение палестинцами правилами гостеприимства: они плохо приняли явившихся к ним под видом людей богов и поплатились за это. Так объясняют бедствие очень древние фригийская, ликийская, пелазгийская легенды о потопе, библейское предание о Содоме и Гоморре, филиппинская сказка Тамариндового озера, потопная легенда Каморских островов и островов Палау. Таким образом, судя подревности, широте географии и архаичности социальных установок данная версия более других вправе претендовать на звание первейшей, изначальной.
В дальнейшем же, сохранив первоначальную установку на взаимосвязь между людьми и состоянием природы, сказители стали толковать причину бедствия много шире: богоборчеством допотопных людей, их нравственными и физическими изъянами.
Явным признаком деградации и распада первоначальной схемы можно считать более или менее индифферентный подход к проблеме причин потопа: земля утонула, будучи отягчена людьми, животными и плодами (индийская легенда о Вишну-вепре), катастрофа — просто прихоть богов (греческая версия).
«Ной». После того, как стало все ясно с причинами и результатами потопа, уцелевшие после катастрофы остатки палестинского народа не могли не задуматься над причинами собственной целости, мотивами избирательности божьего гнева, пощадившего часть местных жителей. «Видимо, не все наши предки нарушали правила гостеприимства, коль кто-то уцелел в катастрофе», — подумали они. И с этой мыслью вошла в потопное сказание тема спасенной праведности.
Поначалу, вероятно, эта праведность распространялась на всех спасшихся от бедствия и не имела в легенде конкретного носителя. Но со сменой времен, по закону жанра, общенародная добродетель персонифицировалась в лице праведного царя-одиночки или, пользуясь привычной нам библейской терминологией, «Ноя».
Какой-то свой, особенный образ «Ноя» палестинские мифографы, как это часто бывает, выдумывать не стали, а просто продублировали в его лице и лице его жены более древний, допотопный миф о близнецах: брате и сестре — первых людях, родоначальниках человечества. То есть, путем простого калькирования произвели «Ноя» с женой от «Адама» и «Евы».
Отсюда и пошли все те, необусловленные логикой событий версии о кровосмесительных браках (инцестах), между уцелевшими после катастрофы парами, которыми, как уже говорилось, так богата по-топная мифология. Например, только сцепкой двух этих разных мифологических слоев можно объяснить основные противоречия библейского предания о Содоме и Гоморре, т. е. как то, что спасшиеся дочери праведного Лота решились на инцест, так и то, что, несмотря на очевидно местный характер пережитого бедствия, они делали это, будучи твердо убеждены, что кроме Лота на земле мужчин больше нет и необходимо срочно восстанавливать человечество.
Верность нашей реконструкции происхождения образа «ноя» от «адама» подтверждается наличием в некоторых вариантах легенды прямых отождествлений перволюдей из близнечного мифа с героями мифа о потопе. Например, в «потопной» легенде индийцев местный «Ной» (Ману) — третий на земле человек. У греков титан Прометей выступал в роли создателя первых людей и одновременно являлся отцом местного «Ноя» и дядей его жены. В мифологии скандинавов вода потопа толковалась как кровь первочеловека, зарезанного Одином.
Таких примеров можно было бы привести еще множество, но, думаю, лучше всего ограничиться одним, наиболее выразительным, прямо отсылающим «Ноя» к «Адаму». Такой пример дает талмудическая традиция иудеев. Согласно ей, Ной взял с собой в ковчег тело Адама, и оно гигантским барьером отделяло мужскую часть судна от женской. Может ли быть более ясное указание на происхождение образа «Ноя» от «Адама»?
