Немалый интерес представляют также посвященные этому периоду высказывания Алексея Петровича, переданные нам его современниками. Так, А. В. Фигнер (племянник известного партизана) в «Воспоминаниях об А. П. Ермолове», напечатанных в «Историческом вестнике» за 1881 год, писал: «Хотя А. П. отзывался иногда шутливо о некоторых странностях императора Павла Петровича, но никогда не позволял себе никакой горечи в своих выражениях, невзирая на двухлетнее нахождение под грозным следствием во время его царствования. А. П. говорил, что у покойного императора были великия черты и исторический характер его еще не определен у нас. «Это был мой благодетель и наставник», — прибавлял А. П. Когда я спросил, за что он называет императора, засадившего его в крепость, своим благодетелем, А.П. отвечал: «Если бы он не засадил меня в крепость, то я, может быть, давно уже не существовал и в настоящую минуту не беседовал бы с тобою. С моей бурною, кипучею натурою вряд ли мне бы удалось совладеть с собою, если бы в ранней молодости мне не был дан жестокий урок. Во время моего заключения, когда я слышал над своей головой плсскавшия невския волны, я научился размышлять. По закону природы, здоровый и бодрый человек не может оставаться в пассивной деятельности. Когда деятельность организма неподвижна, деятельность мысли усиливается. Впоследствии, во многих случаях моей жизни я пользовался этим тяжелым уроком и всегда с признательностью вспоминал императора Павла Петровича».
Быть может, не зря в ряде воспоминаний деятелей разных веков и даже эпох просматривается лейтмотив «стимуляции умственной деятельности в тюрьме или ссылке»?!
Что ж касается освобождения из ссылки и последующей службы в армии, то Алексей Петрович в «Записках…» писал:
«Скончался император Павел, и на другой день восшествия на престол Александр I освободил Каховского и меня в числе прочих соучастников вымышленного преступления. Ему известны были понесенные нами наказания. В числе не одной тысячи ищущих службы, которым ненавистное наименование исключенных из службы заменено названием уволенных, явился и я в Петербург.
Тогда военною коллегиею управлял генерал Ламб, бывший в царствование Екатерины генерал-майором и костромским губернатором. По выезде его из Костромы остались там две дочери, в семействах которых я был благосклонно принят. Приезжая для свиданий с отцом, они тронули его описанием участи молодого изгнанника, и достойный старик желал случая оказать мне благотворение. Недолго являлся я просителем незамечаемым, наконец позвали меня в кабинет и, показав изготовленную докладную записку, он сказал: «Я не спешу изыскивать благоприятную минуту, желая, чтобы ты был принят с вознаграждением чином, которого ты лишился». Вскоре лично изъявил мне сожаление, что не успел в желании своем и что я принят в артиллерию в прежнем чине подполковника. Недолго я был праздным и мне дана была конногвардейская рота: назначение для молодого человека очень лестное, ибо в России тогда был один конный баталион, состоявший из пяти рот».
В другом источнике (Записки А. П. Ермолова 1798–1826. — М., Высшая школа, 1991) Ермолов полнее раскрывает себя, происшедшее и свои сокровенные желания:
«Всемогущий во благости своей, царям мира, равно как и нам, положил предел жизни, и мне суждено воспользоваться свободою. Радость заставила во мне молчать все другие чувства;
