Что-то в ней поломалось. Не в душе, а в теле. Была боль. Мария точно не смогла бы сказать, когда впервые эта боль родилась. Она возникла из ничего, непонятная, пугающая. Она вспыхивала то в одном месте, то в другом. Ныло сердце. Ныли нервы между ребрами. А после слез с ней всегда происходило одно и то же. Это состояние было даже приятным. Нечто вроде анестезии. Так она сама его называла. Когда ничего не чувствуешь. Прежняя боль уступает место полнейшему безразличию. На все наплевать. И на всех. Не думаешь, что будет. Просто радуешься любой мелочи. Радуешься всему, что не связано с источником недавнего страдания. Возникает иное ощущение реальности. Как под наркотиком. Чувства спят. Мозг работает как часы. Холодно и четко. Расслабленная пустота в голове. Половина всех мыслей, которые в нормальном состоянии мозг мусолил бы и так и сяк, просто проходят мимо, никак не задевая. Но чем чаще это повторялось, тем дольше были слезы и короче анестезия. Так Мария падала в депрессию.
Она старалась меньше ходить в школу, изыскивая поводы для болезни. А, когда ходила, каждый день повторялось одно и тоже. Олег со всей компанией одноклассников курил за трансформаторной подстанцией. Именно это место не было видно ни из одного школьного окна, поэтому можно было спокойно курить, никого не опасаясь. Мария шла из школы. Она слышала их смех и понимала, что ржут они над ней. Над скучной безответной скромницей. Других таких, наверное, во всем свете не сыщешь! Ворона белая. Динозавр не вымерший. Иногда вперемежку со смехом вслед ей летели похабные словечки.
– Ей надо налимонить… – сказал кто-то из их компании.
– Да она просто ни на что не способна, – возразил ему другой.
– Ее и сукой-то назвать нельзя, – вторил еще кто-то.
Олег смачно сплюнул:
– Гипербола. Кривая.
А Маша шла и словно спиной чувствовала все то, что о ней говорилось. И еще она чувствовала что-то нехорошее, черное, что нависало над ней. Предчувствие томило ее.
Оно ее не обмануло. Как не обманывало еще ни разу. Сегодня она дежурила. Мария осталась одна. Парень, который был поставлен с ней в паре, конечно, ушел. Да и не нашлось бы такого, кто не счел бы дежурство с ней ниже своего достоинства. А Маше были уже давно безразличны такие мелкие штришки ее теперешней жизни. Даже проблеска возмущения не всколыхнулось в душе.
Намочила тряпку. Вытерла доску. Наскоро подмела.
У трансформаторной будки уже никого не было. «Неужели все выкурили? – подумала она. – Как хорошо». Но что-то незримо носилось в воздухе, когда она шла мимо. Какое-то странное оцепенение навалилось на нее. Как будто кто-то сзади лег ей на плечи. Тяжести в ногах не было. Просто идти не хотелось. «Я устала, наверное». Ее кто-то держал. И от этого замедлился шаг. Это ей казалось. Вокруг никого не было. Маша шла привычной дорогой домой. Через поле, где когда-то Олег пнул ее в грязь, через вереницу однотипных девятиэтажек, выстроившихся по линейке, как солдаты на смотру. Вот и ее дом. Двор здесь больше, чем остальные. Череда домов прерывалась, и ее дом вкупе с пятиэтажками образовывал четырехугольник. Мышеловка. И вот здесь-то, завернув за угол, Маша и увидела Олега. И его самых верных холуев. Всего их было пятеро. Ближайший друг Игорь с пустым взглядом, здоровенный рыжий детина Паша, красавчик Вова, Петя Молодцов и Олег. Петя исполнял ту же роль при Олеге, что и шут при царе. Полноватый, с мягкими, нежными, почти женственными чертами, он кривлялся, чтобы развлечь всех. Над ним тоже издевались. И из-за внешности и из-за очевидной слабохарактерности. Но он сносил насмешки так, будто они ему нравились. И нарочно давал для них повод. Зато он был при царе. Его прозвали Петух.
Петя всю дорогу думал: «Ну, я влип. Кабы знать заранее, что ему в голову придет, дебилу этому… Ни за что бы не пошел. Ну, ничего. Что-нибудь придумаю. Выкручусь как-нибудь». Но идеи что-то не шли и не шли. «Может, сказать, что у него не встал на такую уродину? Да. Это на крайний случай».
Маша отскочила чуть в сторону, чтобы они ее не заметили. Компания вошла в ее подъезд! Зачем?! Ни из их класса, ни из параллельного в нем не жил никто, кроме Маши. Неприятная капелька-льдинка скатилась по позвоночнику. Она могла бы пойти к однокласснице. Зина неплохо относилась к ней, хотя при всех и давала понять, что Маше не стоит на нее рассчитывать, и держалась подальше. Но не выгонит же она ее! В конце концов, можно поехать к маме на работу. Но это далеко от города… Нет денег! Совсем. Ни копейки. Впрочем, ей их и не давали никогда. Но если войти в задний тамбур автобуса и затеряться в толпе, кондуктор может и не заметить… Пока заметит, пока выгонит. Остановки по деревням длинные… Можно просто переждать где-нибудь…
Как-то давно Валька болтала с ней:
– Ох, – вздыхала она томно, – учиться надоело! Сегодня лит-ра последняя. Все уходим. Уже договорились, – добавила гордо. – А ты пойдешь, надеюсь?
– Не знаю.
– Как это? Все уйдут, а ты доложишь, да?
– А что я буду делать, когда уйду?
– Ну, не знаю. Отдыхать. Гулять.
– Я не хочу.
– А чего же тебе надо-то?
– Хотела пойти на литературу.
