Камин Гермионы не был заблокирован, и Северус одновременно и обрадовался этому (нет необходимости аппарировать на ее крыльцо и стоять там, как идиоту), и рассердился — она вообще о безопасности не думает?
Он сделал шаг.
Гермиона стояла посреди гостиной. Волосы подвязаны так, что кудряшки падают на лоб, топорщась в разные стороны. Подол юбки заткнут за пояс, в руках мокрая тряпка.
— Ты?
Он посмотрел на то, как она держит тряпку, и ощутил желание ретироваться обратно, но все-таки сделал еще один шаг к ней.
— Я вел себя как придурок. Я был неправ, — он протянул ей огромный букет. — Я сам себя накрутил и… ты можешь называть мои чувства к тебе как хочешь. Я просто не могу без тебя сейчас.
Гермиона выпустила тряпку из рук. — Я сейчас! — метнулась в ванную. Полилась вода.
— Я не ожидала что ты… что ты умеешь извиняться, — наспех высушив руки полотенцем, Гермиона вернулась и приняла цветы.
— Научился.
— Я тоже не во всем была права. И не стоило вспоминать Лили. Это не мое дело. Прости.
— За все и на сто лет вперед.
Они замолчали.
— Ты моешь пол руками? — наконец спросил он, чтобы хоть что-то сказать.
— Мама всегда говорила, что, когда хочется кого-то убить, лучше всего заняться уборкой. Очень помогает. Успокаивает.
Он усмехнулся.
— Все еще требуется… трудотерапия?
Гермиона сделала серьезное лицо.
— Пожалуй… уже в меньшей степени, — она достала палочку, взмахнула ею пару раз, и тряпка принялась сама тщательно вытирать пол, полоскаться в ведре и отжиматься. — Вот так лучше…
— У меня сегодня последний день свободы. Завтра начнется… работа в Мунго.
— А у меня еще несколько выходных, — Гермиона искренне вздохнула. — У тебя есть планы?
— До вечера — нет. Потом надо все-таки подготовиться к первому рабочему дню. Ты же понимаешь, Белинда не даст мне спуску…
— Тогда… — Гермиона на секунду задумалась, — я хочу показать тебе одно место. Когда-то ты, то есть Джо, показал мне Лондон, а я…, впрочем, лучше увидеть. Погоди минутку, — она ушла в спальню и вернулась через несколько минут, одетая, как и он, в футболку и джинсы, с небольшой сумочкой в руках.
Они аппарировали на песчаный берег какой-то бухты. Справа возвышались скалы, слева была тропинка, но, чтобы взобраться по ней на крутой берег, определенно требовалась сноровка. Море было спокойным, и Северус на мгновение засомневался, что они все еще в Англии.
— Это юг Англии, Сассекс. Я нашла это место случайно… То есть я искала что-то такое… — Гермиона вытащила из своей маленькой сумочки то, что поначалу можно было принять за большой носовой платок, на деле оказавшимся удобным мягким пледом.
— Та самая сумочка, о которой упоминается в «Истории второй магической»? — он сел на плед, Гермиона устроилась рядом, опять опираясь на его плечо.
— Нет, та пропала... Эту я собрала после войны. Мне все время казалось, что ничего не кончилось, что война не может закончится вот так, разом. То есть, я понимала умом, но с такой походной сумочкой мне было спокойнее. Я тогда была… потерянная. Знаешь… когда мы скрывались, чаще всего аппарировала я. В те места, которые были связны у меня с чем-то хорошим. В лесу Дин мы были с родителями, а…, впрочем, — неважно. Просто я думала, что эти воспоминания если и не защитят, то поддержат. Но все вышло иначе, страх был сильнее, и когда я после войны оказалась в Девоншире, а потом в лесу Дин и… от хороших, довоенных воспоминаний ничего не осталось. Страх, голод, холод, растерянность, злость, отчаянье. Мы словно эти места отравили всем вот этим. А я… — она закрыла глаза и сглотнула, — я не знала, что делать дальше. И почему-то не выходило опереться на других. Нет, было ясно, что надо сдать экзамены. А дальше? Вся эта мирная жизнь казалось чем-то таким несерьезным по сравнению с войной. Чем-то поверхностным, чем-то бессмысленным, совершенно бессмысленным…
— Я знаю, что это значит, — Северус поцеловал Гермиону в висок, она прижалась к нему теснее. — Очень хорошо знаю.
Он прекрасно понимал, о чем она. Страдая по навсегда потерянной для него Лили, он мечтал умереть, ненавидя Дамблдора за то, что тот его же собственными обещаниями пригвоздил его к миру живых до поры до времени. Тогда ему казалось, что ничего не имеет смысла. Он чуть не умер от голода, просто перестав есть, и если бы не домашние эльфы, вездесущие шпионы-сплетники, возможно, он себя бы уморил, но Дамблдор напомнил о том, что Северус поклялся быть рабом, что сам пообещал все что угодно и подтвердил свои клятвы, пообещав защищать сына Лили, и теперь должен был жить...
