Юноша, горячий и пылкий, рвущийся в битву, однако по своей сути все еще отрок, не имеющий опыта в настоящем сражении, застыл в ужасе, с занесенным над головой мечом. Воительница не сразу обратила на него внимание.
— О, ты, кажется, испугался крови, что испачкала твои сапоги? Или тебя смущает моя коса? — С деланной наивностью и простотой спросила женщина.
Ее новый противник, видимо, не мог пошевелиться от первобытного страха перед человеком, убивающим других людей, и, мало того, получающим от этого удовольствие.
Так некстати вспомнились старые сказки, которые он слышал от ныне покойной бабушки при тусклом мерцании свечи. Она рассказывала о демонах, кровожадных и безжалостных, помешанных на убийствах. Сейчас ему казалось, что он встретился с одним из них, с кошмаром своего детства.
Юноша, убивший несколькими днями ранее Ласа, а это был именно он, стиснул зубы и попытался замахнуться мечом. Тогда он убил обычного парня, ничем от него не отличающегося, которому просто меньше повезло — это не тяготило его душу, так как он лишь исполнял свой долг, защищая родной город и свою жизнь.
Но встретить такое чудовище он никак не ожидал…
— Красиво, не думаешь? — улыбнулась Эидис. — Эта пьянящая алая влага, что истекает только из раны. Мне и тебя окрасить в этот чудесный багрянец, мой мальчик?
Еще мгновение и все было кончено. Оценивая вкус молодой имперской крови, воительница даже немного жалела, что он умер так рано, не успев понять элементарных правил жизни. Ведь если бы он пытался сопротивляться, было бы еще веселее!
Один за одним воины поднимались на стены. Те, у кого были доспехи, справлялись лучше, получая возможность драться на равных с закованными в броню врагами. Однако все же не все были такими. Тела убитых воинов Тьмы падали в ров, проваливаясь между зубцами, либо оставались лежать на стене. В таком случае довольно скоро давка сражения превращала их трупы в перемолотое месиво: грудная клетка и череп оказывались раздавлены, конечности буквально плющились под весом десятков тел и многих фунтов стали.
Скоро по стене в город резвыми ручейками стекала кровь, кожаные мешки с перемолотыми внутренними органами и дробленными костями, падали на землю. Некоторые женщины, с ужасом узнав в бесформенной массе своего мужа, падали в обморок, а то и получали разрыв сердца.
— Так! Так! Быстрей двигайся! Не давай имперцу духу перевести! — Кричал снизу старый воевода.
Там, где защитникам наиболее успешно удавалось отражать атаки штурмующих, тут же появлялся темный вихрь, унося с собой десятки жизней. Броня, латы, доспехи, оружие, блокирующее удар, ничего не могло его остановить. Казалось, можно было лишь упасть на колени и молиться.
И защитники молились. Молились, чтобы этот смертоносный вихрь остановился, но когда он на несколько мгновений замирал, демонстрирую себя врагам во всей красе, имперские души в панике бросали мечи в сторону и спешили как можно скорее убраться подальше.
В момент остановки этого смертоубийства, им представала весьма однозначная картина: высокая женщина, с темными, заплетенными в две косы волосами, без доспехов, лишь в простой стеганой куртке, с громадной черной косой в правой руке. Это оружие устрашало, от него веяло мощью, смертью, Тьмой!.. Лишь напоив ее кровью можно было увидеть истинную суть этого орудия.
Каждому, кто бросал на нее взгляд, казалось, что стоит только взять эту косу в руки, как она испепелит тебя силами Тьмы. Однако женщина держала ее в одной руке, несмотря на то, что коса была почти в два раза выше ее самой и ее не под силу было поднять самому сильному мужчине.
Бешеная, сумасшедшая улыбка до ушей, больше похожая на кровожадный оскал, растягивала ее лицо. Каждый квадратный дюйм ее тела пропитался чужой кровью. Эта воительница виделась пораженным имперцам кем-то, много превосходящим простого смертного.
Им казалось, что сама богиня Тьмы, Вихреносная Альвдис, Владычица Говорящей Ночи выползла из бездны на битву с ними.
— О боги! Да что же она вообще такое?.. — С этими словами защитники города, достойные мужи и бравые воины, покорно умирали, не в силах даже поднять оружие против Нечто, которое билось с ними.
Самый кровожадный и неукротимый гном-берсерк выглядел рядом с этим чудовищем грудным младенцем, плачущим оттого, что у него отобрали любимую игрушку.
— Я — сама неотвратимость! — гремел ее голос.
Самые страшные громовые раскаты Ночной Грозы мог заглушить этот голос, он был подобен гласу Девятого бога, столь же непередаваемо сильный и низкий, он приводил в трепет самого отважного из воинов и храбрейшего из бойцов.
Имперские женщины и дети под стенами разбежались кто куда, забыв о своих детях и мужьях — все, любую эмоцию и чувство в их сознании вымещал животный страх, ужас перед Бездной, что грозилась поглотить из этого голоса.
Не только имперцы — сами воины Тьмы, Вековечной Тьмы, что сражаются за нее и идут под ее знаменами, не находили в себе сил пошевелиться перед созданием, что предстало перед ними.
