На самом деле Кощей был виртуозным карманником. Факиром и иллюзионистом своего дела. А вот крыши не были его стихией. Поэтому я решил кое-что поменять. О чем и рассказал, пока мы медленно брели в сторону кафе «Теремок».
— Ну как? Справишься? — на всякий случай поинтересовался я.
— А то! — хмыкнул Кощей. — Вот не пойму я, Студент. У тебя же масло в голове! И зачем ты навострил лыжи за кордон? — с характерным блатным выговором заявил он. — Страна меняется, кооперативы всякие появились, как при НЭПе. Лавэ у фрайеров теперь навалом… Мне авторитетные люди говорили — наше время пришло!
— Как бы тебе объяснить, — я заговорил медленно, потому что подбирал слова как можно более душевные. Я искренне не хотел испытывать терпение своего приятеля, по опыту зная, во что превращается этот человечек, когда приходит в бешенство. А сегодня я один раз уже обидел его небрежным обращением. — Дело такое, Кощей. Как выяснилось, очень по-разному мы понимаем жизнь: я и ЦК КПСС. И остаться в стране, которой они заправляют, значит сидеть снова и снова. Не за одно, так за другое. А чалиться всю жизнь даже в таком гостеприимном месте, как зона в солнечном Соликамске — не хочу…
Кощей осклабился — шуточка про Соликамскую зону пришлась ему по душе.
— Потому и надо мне свалить. Но только за кордоном деньги еще важнее, чем у нас. Поэтому, хочу я вывезти одну ценную вещь. Ее там уже ждет мой старый одесский друг, пару лет назад умотавший в Израиль. Помнишь, я тебе рассказывал, который Высоцкого записывать мечтал?.. У него там своя фирма грамзаписи. Так вот эту важную штуку мне сюда обещали принести. Но заварушки, думаю, не избежать. Но если дело выгорит как надо — твоя доля Кощей, где бы я ни был, хоть на другом краю земли — я свои долги всегда плачу… Ты ведь это знаешь?
Жулик кивнул. И мы расстались. Я открыл двери кафе.
И сразу же узнал ее, как только шагнул в зал, приглаживая короткие волосы ладонью. Столик в углу у окна. Она лежала между салфетницей и высоким стаканом, в котором доходил какой-то чахлый цветочек. Немного полинявшая от времени коробка сверхтонкой магнитной ленты «Тасма». Один ее картонный угол был смят. Но в целом это было именно то, что я искал. Оригинал последней записи Алеши Козырного. Легендарный «Концерт на крови», в существование которого, оказывается, уже мало кто верил. Пленка, оставшаяся в сумочке Маши Старковой, когда я видел ее в последний раз, отчаянно бежавшую по ноябрьскому льду за увозившим меня «воронком».
Я шагнул навстречу. Девушка, сидевшая за столиком, вопросительно подняла глаза.
— А я почему-то не думала, что вы такой молодой! Думала, как все мамины друзья! — вместо приветствия заявила она.
— Мне скоро будет двадцать девять. Я ведь моложе твоей мамы на десять лет… — объяснил я.
Она набрала в грудь воздуха, словно собираясь на что-то решиться.
— Мама четко мне объяснила, что надо сделать, если вы дадите о себе знать. Даже слово с меня взяла, — выпалила она, как школьница наизусть домашнее задание, не отводя взгляда и нисколько не смущаясь.
— Значит, она сохранила пленку, — вздохнул я.
— Но только сейчас я вдруг поняла, что настолько не хочу ее вам отдавать, что даже готова нарушить слово, которое дала матери! — дерзко заявила девчонка и убрала со стола пленку, которую, казалось, еще секундой раньше она готова была подвинуть мне. Теперь она спрятала ее к себе на коленки, с вызовом уставившись мне прямо в глаза.
Я просто сел за столик напротив нее. Девочка не представляла, насколько она меня поставила в тупик. Если бы тут сидела пара бандитов, собиравшихся меня кинуть, — я бы четко знал, как сейчас поступить. Но напротив меня сидела хрупкая девчонка 18–19 лет, с глазами точно такими, какие они становились у Маши Старковой, когда та начинала сердиться.
— Ну, что молчите? — спросила Катя, видимо, уже успев немного испугаться собственной смелости. Все-таки перед ней сидел тип, недавно вышедший из тюрьмы.
— Не знаю, что сказать, — признался я. Потихоньку соображая, что эта девочка вряд ли хочет завладеть пленкой из-за денег. Наверное, сейчас всего несколько человек в стране представляет себе ценность этого оригинала. Просто она собирается задать мне какой-то вопрос. И хочет во что бы то ни стало продемонстрировать мне, как он у нее наболел.
— Она была уверена, что вы ненавидите ее за то, что… Считали, в общем… — тут она осеклась. — Ну, что это она вас посадила?
Я покачал головой.
— Это я сам себя посадил. Такую выбрал судьбу, — усмехнулся я. — А Маша ни в чем передо мной не виновата. Как жаль, если она так считала.
— Так какого черта вы ей на письма никогда не отвечали и от свиданий отказывались?!.. — выпалила девчонка, раскрасневшись от гнева. — Она-то считала, что виновата и извелась совсем!.. Только когда уехала, у нее там немного от души отлегло, я это почувствовала.
— Я был уверен, что сидеть мне придется все девять лет. Не хотел ей жизнь ломать. Думал, так она меня легче забудет, — признался я. — Знал бы, что срок скостят, может быть, поступил бы иначе.
