Звонил Лев Рудик. Бодрым голосом он сообщил, что для записи все организовано. Через час начинаем работать, а через полчаса он заедет на квартиру, и чтобы мы уже были полностью готовы.
— Это какой-то кошмар, даже после войны, в 46-м году, я такого не помню!.. — не унималась Роза Марковна у меня под ухом, так что даже пришлось переложить трубку в другую руку. — Вы представляете, говорят — четырнадцать «мокрушников» на паровозе!
— Вы хотите сказать на поезде? — с легкой надменностью поправила ее Бэлочка. Дама явно стеснялась бигуди, рассыпанных по всей ее голове, и порывалась скорее укрыться у себя в комнате.
Прошла уже неделя после инцидента с несостоявшейся операцией. Алеша успел вполне поправиться. Нормально говорить он начал на третий день. И его сразу пожалели, полюбили все соседи и принялись лечить домашними средствами. Часа не проходило, чтобы в нашу комнату не стучалась какая-нибудь сердобольная старушка с бутыльком целебного отвара или какой-нибудь малыш, которого мамочка послала с тарелкой домашней икры из «синеньких». Подозрительные снадобья, которыми его пичкали добросердечные обитатели коммунальной квартиры, Алеша принимал с благодарностью, а после незаметно спускал в унитаз. Тем не менее он шел на поправку с завидной скоростью. Может быть, потому, что медовая настойка Розы Марковны на спирту — единственное местное лекарство, которое Алеша признавал — оказала чудодейственное влияние на его организм.
И с тех пор, как к нему вернулся голос, общительный Алеша успел перезнакомиться уже практически со всеми жильцами квартиры. Особым успехом в его исполнении пользовались еврейские анекдоты и анекдоты про Брежнева. Вечерами он обязательно ходил в гости — забредал в очередную комнату посмотреть телевизор, и оттуда допоздна раздавались взрывы смеха. Мы как-то быстро забыли про конспирацию.
У меня хватало иных поводов для беспокойства. Я ведь рассчитывал, что все наши дела в Одессе займут не больше трех-четырех дней. И хотя несколько раз за неделю мне удалось выбраться на море — удовольствия это не приносило. Мне давно пора было находиться в Ленинграде — отрабатывать свои долги. Или хотя бы объяснять кредиторам, что я работаю над их отдачей, и уговаривать, чтобы еще немного подождали. Вдобавок, я изводился беспокойством — обнаружили ли родители пропажу денег с семейного счета? А позвонить домой, чтобы узнать наверняка, у меня не хватало духу. Ведь даже если родители еще ничего не обнаружили — они уже столько времени не знали — куда я исчез. И наверняка сходили с ума.
Поэтому я выбрал компромиссный вариант. И позвонил в Ленинград Витьке Зяблику. Чтобы попросить друга сходить к моим, успокоить, что я живой и здоровый. И уж когда вернусь — расскажу все сам. А вернусь уже скоро.
Но в жизни Зяблика, оказывается, начались такие бурные события, что Витька взахлеб тараторил, не давая мне вставить слово. Но когда мне удалось все-таки вернуть разговор к своей просьбе, Витька запросто сообщил, что, оказывается, мой папа был у них вчера. И сам попросил кое-что мне передать. Так что мне оставалось только слушать.
Оказалось, пока я мотался по Москве и Одессе, отец прошел по всем своим одноклассникам, родственникам и знакомым и отыскал для меня хорошую работу. Но для этого предстояло надолго уехать на Север. Там осваивалось крупное нефтяное месторождение. И требовались специалисты самых разных специальностей. В том числе и инженеры-электрики, а именно так было написано у меня в институтском дипломе. (Работа по специальности — то, о чем втайне мечтали мои родители, и чего добивались от меня после окончания института.)
Это был спасительный вариант. Потому что платить на Севере обещали чуть ли не тысячу в месяц. И если разумно распорядиться заработанными деньгами — за сезон-два вполне можно было рассчитаться с долгами, огромный размер которых при любых иных раскладах не уменьшался. А так перспектива рассчитаться становилась реальной. Конечно, я понимал, что папа стремился убить двух зайцев — еще одной его целью было убрать меня на какое-то время из Ленинграда, подальше от неприятностей, которые в подпольном шоу-бизнесе преследовали меня с фатальной неотвратимостью.
И уже повесив трубку, я понял и то, что осталось между строк. Что отец не сказал Витьке. Он все обнаружил. И, скорее всего, не стал ничего рассказывать матери. Взяв весь груз шокирующего открытия на себя. И зная меня, видимо, лучше, чем я сам, он сделал первый шаг, вычислив, что я скорее позвоню Витьку, не решаясь позвонить домой. И зовет меня домой, понимая, что стыд может не дать мне вернуться.
И такое благородство отца только сильнее придавило меня к земле. Ведь я сделал все, чтобы заслужить его презрение. Не оправдал его надежд. Наверное, теперь уже больше никогда не сможет меня любить, после такого?
