— Жизнь, папа. Меня учит жизнь. Непрерывно и постоянно учит тому, с чем я в ней сталкиваюсь. Научись танцевать, а всему остальному жизнь научит.
Глава семейства был в лёгком ступоре, вторая сигарета ушла вслед за первой, прочертив ночное небо на манер падающей звезды. Притом, что банка из-под дефицитных шпрот имелась, просто мужчине было не до деталей. Ему нужно было понять, как его сынок вновь провернул этот фокус. Надежда, что его просто разводят, и в бумажке, что лежит я ящике стола, не те номера была слишком призрачна. Уж больно уверено держится Тимур, слишком он спокоен для простого развода. Развод тут однозначно имеется, но весьма сложный. Блин, как он это делает⁈
А еще было непонятно, что делать со скопившейся тысячей рублей. То есть накопили они уже три тысячи, а эта четвертая, она прямо с неба упала. Стоп! Договаривались же потратить выигрыш на Тимура, так и надо сделать. А если кто-то придет за деньгами, то вот они, все на одежду сыну потрачены, чеки имеются. Хотя тем, кто может прийти, чеки будут без надобности. Да, им придется отдавать деньгами, а тогда Чирковы с книжки снимут. Хотя и не хотелось бы.
— Пап, по поводу смерти Высоцкого ты сделал пометку в своём блокноте?
— Когда ты уже поймёшь, что некоторыми вещами не шутят.
— Ага, не сделал, значит. А потом снова начнёшь вымораживаться, мол ты этого не говорил, я такого не помню…
— Я уже ясно сказал, мне неприятно это обсуждать.
Разговор тот закончился ничем, отец просто вышел с балкона, ничего для себя не решив. Действительно, не начинать же ему верить в непонятную муть. Ладно бы в того бога, про которого дуют в уши церковники, нет, сынок нового бога придумал с непонятным именем. И предложил даже не верить в него, а просто знать, что есть какой-то Кайрос, и Тимур пророк его. Хотя да, кое-что он решил. Вот пойдет завтра в сберкассу на обеде и снимет деньги, то есть не снимет, а получит выигрыш по билету. Один для начала, за мотоцикл. Только сначала перед обедом сам проверит таблицу. По другой газете, не по подсунутой Тимкой.
Через день папа притащил с работы запечатанный полиэтиленовый пакет с чем-то красным внутри. Он сходу кинул его на диван и буркнул: «Меряй! Не подойдет, верну». А кто меряй, кому сказал? Мама решительно взяла процесс в свои руки, достала трикотажные изделия, повертела, растянула:
— Сынок, это тебе! Папка тебя сильно любит, судя по всему.
— Так и я его. Пап, что правда мне? Можно померить?
— Сказал же, меряй! — Голос отца и ванной заглушался текущей водой. — Коллеге принесли, а размер сильно маленький, никому не подошел. А детей такого возраста, как Тимур, ни у кого в отделе нет.
— И сколько же за это чудо он попросил? — Мама морально готовилась к удару.
— Нормально всё по деньгам, потянем!
На искушенный взгляд Тимура такой костюмчик мог потянуть рублей на двести, потому что это был «Адидас». Не простой, если в СССР можно присоединить такое прилагательное к адидасовскому костюму. Это был олимпийский «Адик» для советской сборной, о чём в голос кричали лейблы по обеим сторонам груди. Грудь, на которую надели эту роскошь самопроизвольно раздалась как минимум на размер, мышцы забугрились, а позвоночник вытянулся как арматура и тихо загудел, мол только так и надо.
Да хрен там, «не подойдет», это кем надо быть, чтоб такой костюм не подошёл! Штаны оказались тоже впору, так что неведомая сумма, заплаченная отцом за стыренный кем-то комплект формы для нашей сборной, потеряла последнюю возможность вернуться в семейный бюджет.
— Надо брать. — Ёмко и просто сказала мама.
— Так уже взял.
— А деньги откуда? — Получка папы всегда оказывалась в цепких маминых руках, так что никаких свободных средств, тем более в таком объеме у него быть не должно.
— С его выигрыша взял. Мы же решили, что Тимкин выигрыш потратим на него.
«Какая удобная формулировка, — подумал Тимур, — не соврал ни одним словом товарищ папа, а правды не сказал. Это ж он новый мой выигрыш конвертировал в костюмчик». Он был совершенно не против такого приобретения, более того, теперь Тимур знал, в чём он поедет в лагерь. Расточительно? Очень! Новый импортный костюм был достоин того, чтобы в нём гулять по городу, ходить в кафе с девушкой, сниматься в кино. А тут в пионерский лагерь — так поступают только мажоры, у которых что бабок, что шмоток завались. У них дедушка Колонтай, Буденный или Ворошилов, им и не такое позволительно. Стоп, Коллонтай была женщиной и писалась с двумя «л». Впрочем, не про неё ли сказано, что если бы у бабушки были тестикулы, то она была бы дедушкой. Тот самый случай.