И тут Шалва закрутил на стороне бурный роман, а вскоре и вовсе бросил Каринку. Она осталась в чужом городе без мужа, без дома, без работы, без денег, с разведенной дочкой и внуком на руках. Вот тогда она и пошла работать няней к состоятельным людям. Они так ее полюбили, что стали считать чуть ли не за родственницу. Но она проработала там несколько лет и - дала слабину. Сломалась на какой-то ерунде - то ли какая-то интонация в голосе у ее хозяев царапнула ей слух, то ли вспомнилось, что она сама кончала филфак Тбилисского университета, была писательской дочкой и женой дипломата, что был у нее когда-то прекрасный собственный дом… Что была у нее дочка-вундеркинд, которой пророчили мировую славу, а та сделалась матерью-одиночкой с печальными глазами и устроилась - и то с огромным трудом - в какую-то фирму, торгующую хлопком, и летает теперь в Казахстан.
Глядя на Каринку, я думала - ну а я бы смогла, окажись в такой же ситуации, в чужой стране, среди чужих людей, напрочь забыть о себе и пойти работать няней или уборщицей? Не знаю, наверное, чтобы прокормить детей… Ездила же я выступать от бюро пропаганды Бог весть куда, читала свои стихи и в заводских общежитиях, и в красных уголках - тетка-комендантша входила туда, со властью выключала работавший телевизор, прерывая на самом интересном месте “Семнадцать мгновений весны” или итальянский сериал про капитана Катанью, вызывая приступ острой ненависти и протеста со стороны бедных лимитчиков, сгрудившихся вокруг голубого экрана, и выставляла им на растерзание меня, назидательно предваряя мое выступление речью о том, что они должны культурно просвещаться и расти. И я, внутренне сжимаясь от горечи, досады, стыда и всей этой бессмыслицы, читала им стихи. А мне потом за это надругательство и над ними, и над самой собой платили семь пятьдесят, а то и - если выступление было в Подмосковье - одиннадцать рублей. А что - у меня было тогда двое крошечных детей, муж мой только-только окончил Литинститут, его никуда не принимали на работу, потому что он не был комсомольцем, статьи его не печатали - наоборот, возвращали, как из “Вопросов литературы”, - с резкой резолюцией или вопросом, написанным красным карандашом на полях: “А как у вас с марксистско-ленинской идеологией?” Нет, сладко жертвовать собой в одночасье, полыхнуть, сгореть, но невыносимо тяжко - медленно и терпеливо - день за днем, день за днем совершать свой подвиг любви.
…В это воскресенье мы отправились с утра пораньше в Керкиру на литургию у мощей святой царицы Феодоры в митрополичьем храме. Ее мощи были также перевезены из Константинополя в пору его падения и разграбления. Здесь тоже, как и у святителя Спиридона, церковное пение сопровождается органом, и это так дивно, что после службы и молебна у мощей святой царицы, на который собрались греки с доблестной военной выправкой, в белых морских кителях, я отправилась по церковным лавкам Керкиры выискивать запись здешней литургии на СиДи. Нигде не было, и лишь в одной из лавчонок мне продали за десять евро единственный - последний - диск. Не то чтобы мне теперь всегда хотелось бы молиться “под орган”, нет, но просто иногда, время от времени, когда-нибудь, темным зимним московским вечером послушать эти корфуанские молитвы, возвращаясь легкой на подъем душой в храмы к святой царице и Святителю.
Ну хорошо, вот некогда в институте я встретила наконец того, кого искала и называла “молодым Пастернаком”, и со спины тут же узнала его и получила возможность видеть его каждый день, и даже добилась того, чтобы с ним познакомиться. И что? Ничего. Лишь в конце учебного года накануне экзаменов я набралась храбрости, позвонила ему и попросила принести шпаргалки. А потом настало лето, и все разъехались на каникулы. А потом начался следующий год, но и он не принес мне ничего от того, кто был обещан мне в мужья в коридоре темной поликлиники, кроме беглого “привет” и “здравствуй”.
В институте я перезанималась и перетрудилась - во-первых, я училась на переводческом отделении и учила плюс ко всем предметам еще венгерский и французский языки. Во-вторых, я много писала по ночам и порой, еще в пылу ночного вдохновенья, прямо из-за письменного стола отправлялась утром на лекции. По вечерам ходила на всякие там поэтические встречи, вечера поэзии и так далее. Родители очень за меня беспокоились и решили отправить на зимние каникулы в Гагры, в пустующий по зимнему времени дом творчества писателей. Его пытались заполнить шахтерами, но и те ехали туда без особой охоты. Чтобы как-то скрасить скуку, они по вечерам ходили на танцы, которые устраивались прямо в столовой. Причем женщины танцевали с женщинами, а мужики - с мужиками.
