В полицейском участке мне было по-прежнему неудержимо весело. Конвоиры вежливо улыбались. Как было не смеяться, когда порядочную дотоле женщину всамделишно, на полном серьезе, фотографируют анфас и в профиль, измеряют рост, снимают отпечатки пальцев. Правда, здесь заминка вышла. Отпечатки не отпечатывались. Техника выдавала следы гладких подушечек. Посмотрели на пальцы в лупу.
- Вы где работали? На кухне? - поинтересовался инспектор.
- Да, пане.
- Сочувствую. Отпечатки почти смыты.
- Навсегда?!
- Нет. Восстановите, если вернетесь домой.
(Кстати, если нужно, поясню: основным языком для меня, как и для большинства мигрантов и тех, кто с нами общался по долгу службы, был суржик. Дикая смесь русского, украинского и чешского языков. Иногда похожие по звучанию слова имеют совершенно разный смысл, к тому же вовсе неправдоподобные ударения. Речь, произнесенную на суржике, на бумаге не запечатлишь. Да и вообще - нервный разговор получается).
Следы в полиции я все-таки оставила. Старым дедовским способом: окуная пальцы в краску.
После нескольких часов нудиловки меня отпустили на все четыре стороны. Просто выставили за дверь, влепив в паспорт печать о депортации из страны в течение трех суток. Объяснением моих новых прав и обязанностей никто не утруждал.
Марийки я больше не видела, как она уже не увидела свободы. Из полицейского участка ее этапировали прямиком в так называемый криминальный лагерь. Долго проверяли личность. Марийка, говорят, плакала безостановочно, потом под конвоем ее отвезли на границу и сдали на руки украинским властям. А девочка хотела вернуться в село королевой.
Я не знаю, что такое азил. Испробовав на своей шкуре, так и не поняла до конца сути самого слова. Иди в азил, проси азил, живи на азиле, забудь про азил. С французского азил - это изгнание. Уж очень трагично. Мигранты мыслят проще и шире - не только новое состояние жизни, но и место, куда нужно отправиться, чтобы попросить убежища. Не в полицию и не в посольство. В лагерь. Где высокий забор и собаки по периметру. Конец и начало. Точка, где судьба останавливается.
Получив депортацию, я туда и двинулась.
Что подвигло меня принять азил, коротко не объяснить. То был эксперимент нечаянный… Три дня, за которые требовалось покинуть страну, показались слишком малым сроком, чтобы посмотреть, наконец, Прагу и вообще заграничную жизнь. К тому же, не было денег на обратную дорогу. А журналистское любопытство - было. В пражских редакциях убеждали - бери азил! Ты увидишь то, что закрыто от многих глаз, испытаешь на себе лично. К тому же получаешь время и шанс на какие-то возможные перемены. Мало? Нет. Я приняла решение. И ступила на дорогу, по которой буду идти долгих пять месяцев, с которой сойду, выхлебав чашу беженца до дна. Проблему, как убедительнее отказаться от родины, я пока запрятала поглубже.
В маленькой Чехии, в двести семнадцать раз меньше России, расположено двенадцать лагерей беженцев. Сотни тысяч мигрантов стекаются сюда, чтобы проложить маршрут дальше в Европу. Чехия - лишь перевалочный пункт. С видом на жительство открываются границы в более сытные страны. Государство знает об этих устремлениях. И внимает душераздирающим историям вполуха. За пятнадцать лет из ста тысяч ходатайств о предоставлении убежища положительный ответ получили три тысячи беженцев. Остальные влились в плотные ряды нелегалов. Недаром с преступностью в стране нелады. Сам президент полиции Иржи Коларж признал печатно, что “наша страна плодит воров”. Но средства, которые получает Чехия от международных организаций на содержание лагерей и возню с мигрантами, окупают издержки.
Все это я узнала потом. Прежде нужно было достичь Врат адовых.
И теперь уже не клиенты, а Чехия приготовила мне волнительное приключение: дорогу до Фридек Мистека, городка у польской границы, в окрестностях которого притулился приемный лагерь беженцев.
Без денег, без языка, не зная дороги и транспортных особенностей, но зная предубежденность чехов к русским, я должна была в течение последних легальных суток пересечь страну в обратном направлении. Прибыв в Остраву, я заплутала. Поезд дальше не шел, хотя на билете четко значился нигде не угадываемый Фридек Мистек. Пересадка наобум. Неудача. Контролер ссаживает с электрички и втолковывает: езжай назад. Всем везде говори слово азил. Будут смотреть брезгливо, но направление укажут правильное.
Так и вышло. По истечении суток я наконец приблизилась к пункту назначения.
Вот он - лагерь Вышни Лхоты, главный распределитель и отсекатель алчущих чужеземного хлебова.
Последняя сотня метров. Сумки отяжелели, ноги зашаркали. Добрела до запертых ворот и встала. Что дальше-то? Тишина. С той стороны меня разглядывало интернациональное сообщество.
- Полный пердел, - пробормотала я и догадалась нажать на звонок. С трезвоном вошла в приоткрывшуюся щель. Мое игольное ушко.
За воротами повторилась полицейская процедура со шмоном вещей. К вечеру меня препроводили в отстойник.
