- Ты знаешь, какое в Болгарии вино? М-м-м… Поедем, вместе станем за виноградом ухаживать, сок давить. У меня ведь дом свой, плантация.
- Зачем же ты уехал от такого богатства?
- Сыну на свадьбу денег заработать. Не получается пока… А вот в Дании, как переправимся, сразу властям сдадимся. Я ему прямо из лагеря евро буду высылать.
Пришел трансфер, и дружка моего этапировали. В какой лагерь постоянного пребывания он попал - не знаю. Телефона своего Петер Ангелов мне не оставил.
Как еще попадают в лагерь, во имя чего становятся беженцами, я узнала от молдаванки Анны Раппа.
Свою последнюю дочку она родила в сорок шесть лет, когда внучка пошла в третий класс. Жила она в Рыбницах, город большой, заведовала торгом. Тридцать лет счастливого замужества. Распад СССР покачнул ее социальное положение, но не разрушил. Приднестровский конфликт задел уже основательно. Анна решила уберечь дочку от надвигающихся лишений. План, который они с мужем составили, трудно оценить по достоинству. Родителям виднее, как строить судьбу собственного ребенка. Но затейливости их плана можно изумиться.
В пятьдесят один год она развелась с мужем и уехала в Чехию, чтобы заключить фиктивный брак с местным жителем. Это удалось, но от депортации не спасло: нелегальное проживание, нелегальный труд. Факт сожительства полицией никак не рассматривался. После восьми месяцев размышлений Анна Раппа попросила убежища.
Накануне отъезда из Вышни Лхот говорила, что скоро вернется.
- Но второй раз просить азил не разрешают! Как ты сможешь вернуться?
- Я привезу сюда Настеньку. Власти не посмеют отказать пятилетнему ребенку в убежище. А потом ее удочерит мой фиктивный муж.
Задачей Анны было так или иначе сделать дочь гражданкой Чехии. Таким вот замысловатым путем. На покупку легальных виз, когда можно жить, работать, воспитывать детей, у нее то ли не было денег, то ли не хотелось тратиться. Кем станет Настенька после производимых операций - одному Богу известно.
А потом подошел трансфер и по мою душу. Из приемного центра меня, вместе с партией других бедолаг, ожидающих решения МВД, перевезли в жилой лагерь Костелец над Орлицей. Два часа автобусом до Праги. Сорок минут - до краевого центра Градец Кралове, что на Эльбе.
Повезло. Большинство просителей попадало совсем в глухие места, такие как Страж, Сэч, Збышев или Кашава. При одинаковом послаблении режима порядок жизни там оставался прежним: есть и спать в пределах зоны. Счастливчиками считали тех, кто оказывался в Бэле Ежова. Близость автомобильного завода позволяла работать (несмотря на запрет), не расходуясь на жилье и харч. Лагерь обеспечивал все.
В том числе, успокоение нервов. Для чего в столовой всегда находилась емкость бесплатного чая. С бромом. Никакая другая вода для питья в лагере не пригодна, кроме этого чая. Вот и пьешь. Потом спокойно смотришь телевизор и не маешься ни тоской, ни скукой. Некоторые в таком состоянии пребывают долгие годы.
Жили мы на краю Костельца, в казармах бывшей советской воинской части. На улице Красной Армии. В город захаживали пиво пить.
Городок, конечно, булыжный. На желтой ратуше бьют часы. Мраморные ангелы стерегут покой усопших. Тихо везде, не только на кладбище. Идешь по каменной улочке - ни встречных, ни поперечных. На дверях ювелирной мастерской объявление: “Жителей лагеря просим не стучать и не входить”. А так обслуживают везде. Если молчком, кто же догадается, что ты “житель лагеря”? Улыбайся, главное. Лицо расслабь.
Второй месяц я без расходов и помех познавала Чехию. Был горный восток, теперь, пожалуйста, центральная равнина. Куски разноцветной пашни до самого горизонта. Выглянешь утром в окно - поле люцерны уже убрано. Кто, когда успел? Покой, тишина.
За воротами лагеря привычная подавленность исчезала. Я гуляла по полям, сидела на берегу Орлицы. Говорливая речка приводила душу в порядок.
Может, решение уехать из дома не было столь уж спонтанным? Может, это провидение озаботилось, вырвав меня из тупика ежедневности. Какую радость я получала, застряв на этапе конфликта со всем и всеми? Безрадостность чужбины была лишь естественным продолжением прежнего раздрая. Сгустившемся “в давно разоблаченную мороку”.
В Костельце над Орлицей что-то стало сдвигаться в настроении. Я поняла, что последний раз так бездумно, бесцельно, спокойно слонялась в детстве, лет шести.
Рыбацкая деревня Пулонга на берегу Белого моря на период путины погружалась в тишину и ожидание. Девочке никто не мешал знакомиться с миром. Ничего, кроме природы, в Пулонге не было.
Как и в Костельце, слава Богу. Замшелые пни, трава по пояс, хруст рассыпанных желудей, неожиданная скамья в глубине леса - это было так значительно, так нужно мне. Восстанавливало давно нарушенное равновесие.
