Нет, не все мужики все пропивают. И тем обиднее и стыднее за тех, кто границ в этом добровольном обалдении не знает. Васька Пупков к обалдуям и относится. А поэтому его даже в меру пьющие, и чуть побольше меры пьющие презирают и в любом серьезном деле, разговоре в счет не берут. Вроде вот он, есть. А вроде и нет его.
…Еще бог знает с каких времен – поди-ка, с прадедовских повелся у нас в селе среди мужиков обычай: вечером, перед заходом солнца, в теплое время года собираются они у какого-нибудь дома, лучше у строящегося, но сейчас таких мало, садятся кто на что – на лавочки, кучи бревен, а то и просто на кукорки, закуривают, кто побогаче – сигареты иностранные с обезьянами и голыми бабами, простите, женщинами на пачках, кто победнее – наши российские, вкусом похуже и без обезьян и женщин на пачках, кто самый бедный – махорку или самосад. Ничего не поделаешь, коммунистическое братство, равенство давным-давно кончилось. И начинают души отводить – на разные темы рассуждать-беседовать. И чего тут о ком, о чем не наслушаешься! И президента, и премьер-министра мужики добрым словом вспомнят, и по Жириновскому с Зюгановым пройдутся, и даже о Ксюше Собчак вспомнят… Правда, иногда тем, кто постарше, тех, кто помоложе, при этом останавливать-поправлять приходится: «Не надо ее такими словами крестить. Она же ба… тьфу-ты, женщина…»
Курят, говорят, спорят. Любой слово взять может и душу потешить, накипь из нее выплеснуть.
И только Васька Пупков обычно в стороне стоит. Никто ему слова не дает. Да и сам он это самое слово не берет. О чем ему говорить… Алкаш он и есть алкаш. Хорошо, если раз в неделю небо, солнышко видит.
…В тот день мы на бревнах возле никишинского дома рано собрались. Воскресенье было. Время хорошее. Картошку окучили. До покоса далеко. Дождик прошел. Грядки поливать не надо. Первые грибы послухам появляться стали.
Расселись. Сидим на солнышке, жмуримся. Жары после дождика нет. Ветерок ласковый, легонький освежает, редких, еще молодых паучишек разгоняет. Хорошо так, приятно. О Жириновском, Ксюше этой самой вспоминать неохота. Зачем настроение портить…
– А я вот вчера грибы смотреть ходил, – говорит Сашка Маркелов, эмчеэсовец наш, парень молодой, ходкий. – Грибов не нашел. Рано. А вот ежа встретил. Сидит под пнем вон возле той большой сосны, что на краю леса стоит, возле бывших складов райповских. И откуда он там взялся?
– Ну и что? Домой приволок? – лениво, будто в полусне, спросил кто-то.
– Зачем… Пусть живет. Ежи, вы же знаете, у нас в диковинку. Да и пользу они большую приносят.
Потихоньку, полегоньку завелся у нас разговор о ежах. Кто одно вспомнит, расскажет. Кто другое. И из всех этих рассказов сам собой вывод вытекает: ежи очень нужные, ну прямо позарез нужные людям животинки. И змей едят, уничтожают. И грызунов разных. А вреда никакого. Одна польза от них. Беречь их надо, охранять…
И тут вдруг Васька Пупков заговорил:
– Оно, конечно, беречь, охранять надо. А когда я сюда мимо магазина райповского шел, Кирюху Василькова видел. Стоит у крыльца магазинного с сумкой. С большой сумкой китайской. Вижу, в сумке кто-то шевелится. Чё, говорю, Кирюха, поросенка или курицу живьем продаешь? Ишь как сумка шевелится. Поди, на похмелку тугрики добыть хочешь? В торговлю подался. Вот скажу твоей Надюхе – голову оторвет. Плеснешь – пластом лягу – не выдам. «Да брось ты, Васька, – говорит Кирюха. – На хрена мне своих курей, поросят пропивать да с Надюхой драться. В лесу вон нынче ежиков полным-полно. Видно, их пожары к закрайкам подогнали. Я утром сунулся насчет грибов разведать – пять штук поймал. Два больших и три маленьких. Бравые такие ежики. Маленькие с сосновую шишку и уже с колючками. Сейчас магазин откроют, народ подходить начнет – по полсотни каждого продам, как раз на бутылку будет.
И ведь продаст. Погибнут ежики поодиночке. У них, у ежей, дети без родителей жить не могут. И родители без детей от тоски-печали мрут.
Были бы у меня копейки, я бы сейчас к Кирюхе рванул и ежей выкупил. Потом бы отнес в лес и выпустил. Пусть бы жили. Большую пользу ежи людям приносят. Очень большую…
И всем нам показалось, что Васька даже всхлипнул…
Тихо так, прочувствованно всхлипнул.
– Ну что, мужики, – встал Кузьма Назарович Пронин, мужик положительный, совсем непьющий и некурящий. Большой, по размеру мужик. Когда-то в молодости он кузнецом в колхозе работал. Мог что хошь выковать – и ложку, и плуг. – Неужто мы допустим, чтобы ежики, к нам за помощью прибегшие, от Кирюхи Василькова несознательности и безжалостности погибли? Я сотню на их выкуп кладу. Кто за мной?
– У меня двадцать…
– У меня шестьдесят…
Зашумели мужики, и вскоре в кепке у Кузьмы Назаровича целая гора денежных бумажек выросла.
Посчитали – с избытком. Даже еще пару ежей прикупить к тем, что в сумке у Кирюхи томятся, можно.
Бумажку за бумажкой вынул Кузьма Назарович из кепки, разгладил каждую, в пачечку сложил и вручил торжественно Ваське:
