Домик тети Фени Бузуновой выпадал из общего порядка – стоял не в ряду других домов улицы, а в глубине огорода, стыдливо прячась за стаи и сараюшки соседних подворий. Судя по тому, что он был построен не из бревен, а из толстых жердин, он и сам при постройке планировался как стая или сараюшка. Стены домика были обмазаны толстым слоем глины и навоза, а на крыше кособоко торчала жестяная труба.
Домик имел два крошечных оконца, одно из которых зимой и летом пузырилось каким-то серым, обесцветившимся от дождей и морозов тряпьем. На комнаты домик не делился. Да и о каких комнатах разговор, если вся площадь его была меньше любой обыкновенной комнаты!
Грубо сколоченный, из необструганных досок стол, широкий, так же грубо сколоченный топчан и сделанная из железной бочки печь – вот и вся мебель и обстановка жилья тети Фени и двух ее сыновей – десятилетнего Кешки и семнадцатилетнего Васьки, грузного, отекшею, вялого, всегда улыбающегося тихони-дурачка.
В отличие от старшего брата Кешка напоминал очень распространенную в то время игрушку – ваньку-встаньку. Маленький, пружинистый, как у нас говорили – юркий, он почти никогда не находился дома. Добывал прокорм рыбачил, ставил петли на зайцев и, что греха таить, при случае приворовывал. Особенно часто он навещал колхозный птичник и, как правило, возвращался оттуда не пустым – с пятком, десятком яиц или полной пазухой сорной пшеницы, овса, ячменя – куриным кормом.
Как, за счет чего жили-выживали тетя Феня, Васька и Кешка, мне непонятно и сегодня. Несмотря на всю свою юркость, Кешка конечно же не мог прокормить себя, мать и брата. Видимо, спасала картошка. В июле – августе домик Бузуновых скрывался в ее ботве и выглядел очень уютным и даже сытым.
Тетя Феня года три назад работала уборщицей в нашей школе-семилетке. Но последние эти три года постоянно болела. Местный фельдшер Прохор Захарович Степанов определил ее болезнь как «надрыв» – подняла непосильно тяжелое, лопнуло в ней что-то, что могло лопнуть, и начала тетя Феня чахнуть, по-нашему, по-местному – загибаться.
Но беда на семью Бузуновых обрушилась совсем с другой – радостной – стороны. В то время, когда тетя Феня работала уборщицей, проводилась обязательная подписка на облигации государственного займа. Где бы и кем бы человек ни работал, сколько бы ни зарабатывал, он был обязан подписываться на займы и получал облигации. Время от времени в газетах печатались таблицы, и счастливчики выигрывали на свои облигации подчас солидные деньги. Выигрывали редко. Но свои облигации в надежде на неожиданное везение обязательно проверяли все. Проверяла облигации и тетя Феня.
Проверяла и допроверялась: выиграла 400 рублей – трехмесячную зарплату уборщицы. Выиграла и от неожиданно обрушившегося на ее голову огромного, непосильного счастья сошла с ума.
Куда увезли тетю Феню и куда исчез тихоня-дурачок Васька, не буду врать – не знаю, не помню.
Кешку же взяла к себе его тетка – женщина мужняя, но бездетная. Он успешно окончил семилетку, выучился на шофера, был призван в армию и навсегда исчез из нашего села…
Мы с моим другом – одноклассником Вадькой Никулиным – задержались на ночной рыбалке. А утром наш седьмой «А» уехал на воскресник без нас.
За два дня до этого наша классная руководительница Галина Ивановна предупредила всех нас о том, что в предстоящее воскресенье мы поедем на колхозное поле собирать колоски. И вот мы с Вадькой опоздали. Место сбора отъезжающих на воскресник было у колхозной конторы. Изрядно огорчившись и даже испугавшись своего опоздания, мы робко вошли в контору и сразу попали на глаза председателю.
– Что вам, ребята? – торопливо спросил председатель.
– Опоздали на воскресник, машина уехала без нас, – чуть не плача, проныли мы.
– Опаздывать нехорошо. Ну да ладно. Бегите на зерноток, поработайте там, – спеша отделаться от нас, махнул рукой председатель.
На току нас встретили хорошо: «Малы, но сгодитесь» – и сразу вручили широкие деревянные лопаты:
– Ворошите зерно – горит.
Зерно не горело, но действительно было теплым.
Чуточку освоившись, мы огляделись. На току работали одни женщины (в те послевоенные годы во многих местах работали одни женщины). Молчаливые, сутулые, одетые в одинаковые, как нам показалось, серые заношенные платья и телогрейки. Они ходили вокруг буртов зерна, ворошили его такими же, как у нас, деревянными лопатами.
Две женщины крутили ручку веялки, а еще две сыпали в нее зерно.
За их и за нашей работой внимательно следил бригадир дядя Коля Полынцев – однорукий фронтовик и отец нашего одноклассника Мишки Полынцева. Он сидел на чурбаке возле ворот, дымил махрой и изредка покрикивал:
– Поживее, Дарья, поживее!.. Ну что встала, Мария? Шевелись, шевелись! Горит ведь зерно, горит!
