– Не чуди. Мы, простые смертные, журналистов уважаем и даже побаиваемся. Как Маяковский писал: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». За точность строки не ручаюсь, но смысл глубокий, верный. «В начале было Слово…» А слово – штык. Так что мне впору тебя на «вы» и по имени-отчеству называть.
…Так вот, я о том московском журналисте рассказывать начал…
Пригласил я его к себе на ужин. Жена у меня гостеприимная, общительная. Да и работа у нее такая – букой не просидишь. Готовить умеет.
Журналист тоже и по характеру, и по профессии – человек общительный, интересный.
Хорошо посидели. Выпили домашней настоечки, разговорились, разоткровенничались…
… – Я по дороге сюда в Иркутске остановку сделал, – отложил вилку наш гость. – Не знаю, почему рассказать захотелось об этой остановке моей. Наливка у вас уж больно какая-то размягчающая, к душевным излияниям располагающая…
…В Иркутске остановку сделал – не смейтесь – из-за любви, из-за первой моей любви. Понимаю, что само слово «любовь», когда его произносит шестидесятилетний человек, с каким-то неестественным оттенком звучит. Богу свечки пора ставить, грехи отмаливать, прощения просить, а тут о любви, да еще не какой-нибудь – первой…
…В Иркутске я, не сосчитать, сколько лет назад, в армии служил. Служил и дружил. С хорошей девушкой дружил, – «с красавицей, спортсменкой, комсомолкой…», кино помните… Расстались. Банальная история. Первая любовь требовательная и капризная. Сверхтребовательная и сверхкапризная. Уехал домой, в Москву. Уехал и все забылось, зарубцевалось. Женился. Родили с женой троих детей. Все в норме, все в порядке. Все как у всех.
…Стал стареть, лысеть. Половина зубов – мосты-мостики. И надо же – все чаще и чаще стала ко мне во снах приходить, а днем вспоминаться Катя, та самая иркутская девушка – «красавица, спортсменка, комсомолка»…
За многие годы работы журналистом во всех концах страны довелось мне побывать. Не меньше десятка раз проезжал мимо Иркутска. Иногда вспоминал свою службу, иногда Катю. Но как-то все вскользь, мимоходом.
Сейчас приехал сюда, во Владивосток, думаю, в последний раз.
На пенсию, так сказать, на заслуженный отдых решил уходить. Хватит, поболтался по белу свету… Вероятно, это и подтолкнуло меня сделать остановку в Иркутске. «Когда, – подумалось, – доведется здесь еще побывать, и доведется ли?»…
Слез с поезда. Взял такси. Устроился в гостинице. Принял душ. Перекусил в буфете. Вышел на улицу. И… Вы, наверное, слышали о таком явлении – спонтанная телепортация. Не слышали. Не смущайтесь. Даже те, кто назвал спонтанную телепортацию спонтанной телепортацией, не знают наверняка, существует ли она. В журналах, специальной литературе иногда появляются публикации о том, что тот или иной человек, как правило не по своей воле, оказывается в знакомом или незнакомом месте, в давно прошедшем или даже в будущем времени. Неправдоподобно. Смешно. Однако об этом явлении еще Гоголь – помните «Заколдованное место»? – писал. Я в суть спонтанной телепортации не вникал. Надо чем-то людям себя развлекать… Теперь же готов поверить – есть она, телепортация, есть.
…Вышел на улицу. И оказался в том времени, когда я по ней, именно по этой улице, в солдатских сапогах к своей Катерине топал. Дадут увольнение – братья-солдатики из опостылевшей казармы врассыпную. Кто – в кино. Кто – в горсад. Кто просто по улицам бродить. А я – к Кате, Катюше своей. Вот по этой улице… по этой улице. Вот и камень на тротуаре тот самый на углу дома. У этого камня я обычно останавливался. Ставил на него ногу, доставал из кармана завернутую в тряпочку маленькую бархотку и делал последнюю полировку кирзачей.
А вон у того тополя обычно мороженщица со своей тележкой стояла. Ишь, даже след от колес тележки виден. Когда бывали копейки, я Кате обязательно мороженое покупал. Любила она его. Очень любила. Да что там любила – любит.
Дом. Ее дом. И крыльцо подъезда то же, и дверь та же. Даже выцарапанные на двери слова: «Паша плюс Рима (с одной «м») равняется любовь» – сохранились. Стыдно признаться, обо всем забыл я: о своем возрасте, о своей семье, обо всем. Одернул гимнастерку, поправил на голове не шляпу – пилотку, взглянул искоса не на туфли свои – на сапоги кирзовые – блестят – и, молодой, сильный, красивый, шагнул в подъезд.
Лестница – та же. Перила – те же. Даже одна из чугунных стоек под перилами как выскочила из паза, так и стоит скособочившись. И сегодня женщины, по лестнице с сумками своими хозяйственными поднимаясь, задевают ее и домоуправа костерят.
Тремя молодецкими прыжками проскочил первый пролет, тремя – второй. Вот она, квартира № 28 – Катина квартира. Помню – звонок не работает. Стучу. За дверью тихо. Стучу еще раз.
– Кто там? – Катин голос. Чуть с хрипотцой, но Катин.
– Катя, это я. Слышишь – я.
Скрежещет внутренний запор.
В дверной щели – мясистое, синюшное лицо, лицо незнакомой женщины. Да, женщины. Догадываюсь об этом по длинным полуседым волосам, падающим косматыми прядями на замызганные, грязные кружева нижней рубахи. В вырезе – серые плоские груди.
