На своем пути протока пересекает два небольших озера, превратив их в плесы. Здесь скорость ее течения становится почти незаметной. Но на выходе из озер, словно передохнув, вода устремляется вперед с удвоенной силой. Еще сравнительно недавно оба озера были самостоятельными, отделенными от протоки серыми сцементировшимися илистыми грядами. Но лет десять назад при большом половодье протока сменила свое русло, снесла эти гряды-дамбы и стала такой, какой мы ее знаем сегодня. Живой памятью о некогда самостоятельном существовании озер являются златобокие караси и черноспинные гольяны, которых и сегодня наши рыбаки не без основания называют озерными. В Большой реке караси имеют серебристую окраску, а гольяны – нежно-зеленые спинки. Кроме того, в отличие от своих озерных собратьев и те и другие отличаются и формой тел. Тела их более удлиненны, более приспособлены к борьбе с сильным напористым течением.
В то же время в протоке хорошо чувствуют себя и сугубо речные рыбы – ленки, хариусы, налимы и даже таймени. Правда, тайменей здесь не видели тоже уже лет десять. Да и в Большой реке их видят все реже и реже.
…Само название протоки – Баранская – давно уже стало если не легендой, то уж по крайней мере полулегендой.
Старейший рыбак нашего села Роман Константинович Путников, знаменитый прежде всего тем, что никогда, в отличие от многих других рыбаков, не был уличен даже в маленькой лжи, пересказывал нам рассказ своего деда, касающийся названия протоки.
– Когда я мальцом еще был, – рассказывал дед, – она Сазанихой называлась. Почему? Объяснять не надо… А в Баранскую ее потому перекрестили…
…Жил тут у нас один мужик по фамилии Овечкин. Почту из райцентра в два соседних села на коне возил. Аккуратно возил, как положено.
С водкой Овечкин, в отличие от многих нынешних мужиков, не роднился. В праздники от рюмки-другой не отказывался, но чтобы стаканами водку хлестать – ни-ни. А уж чтобы перед дорогой выпить – и думать не мог.
Ездил он по той дороге, которая связывает села с райцентром и сегодня. Протоку переезжал по тому мосту, по которому переезжают ее и сейчас. Бог весть когда этот мост построен, а машины и трактора выдерживает – не скрипит, не качается. Умели строить наши прадеды и деды, умели… И опять прежде всего потому, что ни дома, ни на работе с бутылкой в обнимку не ходили, не сидели.
…Так вот, дело было в конце октября – начале ноября, – рассказывал дед, – поехал Овечкин, как всегда, с почтой в те запроточные села. Но… не зря говорят: и на старуху бывает проруха… Накануне Овечкин дочь замуж выдал. Само собой разумеется, хотя в то время и мало пили, без водки-вина не обошлось.
Встал утром – голова потрескивает. Однако поездку не отложишь, на другой день не перенесешь. Порядок тогда везде соблюдался серьезно. Спрос был внушительным. Крутнулся Овечкин туда-сюда – на кухонном столе, среди посуды с остатками еды, почти полный стакан водки стоит. Кто-то недопил, или у кого-то из мужиков жена отняла и среди тарелок, чашек, стаканов спрятала. Взял Овечкин стакан: «Эх, была – не была!..» И – в дорогу. Я уже говорил: в конце октября – начале ноября это было…
Ехал, ехал Овечкин, весело ехал – то подремлет, то какую-нибудь песню, частушку помурлычет… И вдруг на мосту у коня супонь развязалась. Сейчас, поди-ка, многие и не знают что такое супонь. Вон их сколько, машин, развелось. Пройдет еще лет двадцать-тридцать, люди ходить совсем разучатся. Супонь – ремень, которым хомут стягивали. Ремни эти обычно из кожи сыромятной делали. Крепче проволочных канатов они были… Порвется, развяжется супонь – вся упряжь развалится, конь вмиг распряжется. Короче говоря, супонь – это то же, что и тяга, и тормоза у машины нынешней.
Тпрукнул Овечкин коня. Слез с телеги и стал хомут поправлять, супонь затягивать. Был же – в тулупе и валенках. Вам ли говорить – зима у нас раным-рано начинается, в конце октября – в начале ноября не то что протоки, большие реки иногда льдом покрываются. Так что тулуп и валенки в дороге в эту пору никак не помешают…
Супонь же затягивать – не шнурки на ботинках завязывать. Тут сноровка и сила нужны. Для того чтобы как следует супонь затянуть, мужики обычно одной ногой в хомут упирались и супонь двумя руками изо всех сил тянули. Так и Овечкин сделал. Уперся – потянул, а ремень кожаный, казалось бы вечный, – увы, вечного ничего не бывает, – возьми да лопни. И полетел наш почтарь с моста в протоку, перил тогда у моста не было, транспорт был не ахти какой скоростной, двух брусов по бокам хватало.
Лед на протоке был нетолстый, но, как и положено перволеду, крепкий, пружинистый. Пробил Овечкин лед валенками и до пояса, а то и выше, в воду ушел. Ладно еще, тулуп помог – задержал. Полы задрались и под лед уйти не дали. Пошевелил ногами – дна нет. Уперся в лед руками – не выбраться, застрял как пробка, да и лед при каждом рывке пружинит, прогибается, того гляди под воду уйдешь. Что делать?! Заорал Овечкин нечеловеческим голосом:
– Но, Сивка, но!
