А недавно люди и на земле черные дыры обнаружили. По телевизору много раз показывали.
…Идут сотни, тысячи людей за каким-то страшным безглазым, безликим чудищем. На человека чудище похоже и от этого еще страшнее кажется. Молча идут. Не улыбаются. Не кричат. Не смеются… И вдруг перед ними черная дыра, наполненная бутылками водочными, разверзается и люди так же молча, без слез, без криков, в нее сыплются и под бутылками скрываются. Сотни, тысячи людей тонут, исчезают под бутылками, в бутылках водочных, и новые сотни, тысячи за погибшими идут следом…
Как открываются черные дыры у людей, внутри людей, Марийка не видела и не знает. Но слышала и слышит о них, о черных дырах, у людей и внутри людей много раз и чуть ли не каждый день.
Называть пьянство, запой черной дырой в селе стали с посыла местного охотоведа Михаила Петровича Шустакова. Михаил Петрович был честным, добрым, трудолюбивым человеком. Ветеран Великой Отечественной войны, морской пехотинец, он сражался с фашистами под Москвой и Сталинградом. Сражался отважно. Под Москвой немецкого полковника в плен взял. Под Сталинградом два танка подбил. И быть бы ему Героем Советского Союза, если бы умел держать язык за зубами да похитрее был…
…Под Сталинградом после боя, в котором Михаил Петрович немцев двух танков лишил, вызвали его в штаб полковой.
Приполз. В Сталинграде мало ходили, больше ползали. Снайперы каждый квадратный сантиметр сожженной земли под прицелом держали.
– Молодец, матрос Шустаков. Ловко ты с танками фашистскими разделался. Расскажи-ка нам, как это тебе удалось гансов поганых поджарить и самому живому остаться?
– По пьянке, товарищ полковник, по пьянке, – ответил Шустаков.
– Как так? – нахмурился полковник. В штабе корреспондент фронтовой газеты находился, и полковнику ответ отважного морпеха не по душе пришелся. Оно и понятно: какому командиру свой полк или какое другое подразделение не с той стороны показать хочется, с какой ее обычно корреспонденты показывать любили. – Как так?!
– Перед боем нам, как всегда, спирта по две нормы выдали. К тому же у меня старый запасец имелся. Вижу, на нашу траншею танк ползет. Труханул. Полфляги принял, гранату в руки – навстречу ему. Ребята сзади огоньком поддерживают, пехоту отсекают. Полыхнул первый танк, я флягу прикончил, а тут из-за первого второй выползает. Шлепнул его и сразу сам отключился. Потом наши говорили: «Мы думали, тебя убили. Подошли после боя прибрать, проститься, ты «Расцветали яблони и груши…» поешь – вдрабадан, в лохмотья упился.
– Ты конечно же в тот момент, когда на танк с гранатами шел, о товарище Сталине думал… – говорит полковник, а сам одним глазом на Шустакова, другим на корреспондента смотрит.
– Это вы насчет спирта, товарищ полковник? Зачем же товарищу Сталину какой-то глоток спирта оставлять? У него там, поди, этого добра – вин и спиртов всяких – хватает. Пей – не хочу…
– О, да ты и сейчас пьян, Шустаков. Какую белиберду несешь… Под трибунал захотел?!
– Так точно, пьян, товарищ полковник. Не каждый день рядового бойца в штаб вызывают. Побаивался. Вот и глотнул пару глоточков.
– Пошел вон, Шустаков! И скажи командиру роты, пусть он тебя своей властью накажет.
– Есть! Пусть он меня своей властью накажет.
На этом награждение геройского матроса Михаила Петровича Шустакова закончилось.
… – Хорошо еще тогда отделался, – вспоминал много-много позже Михаил Петрович. – Могло все действительно трибуналом закончиться. Куда только пьянка человека не заведет…
Ну да Бог с ними, с наградами. Самая высокая награда для тех, кто с войны живым вернулся, – жизнь. Честно признаться, мы там, на передовой, в аду кромешном, иногда раненым завидовали. Руку, ногу потерял – и совесть чиста: за Родину кровь пролил, и дорога, что к смерти вела, к жизни вернула. Впереди не дни и годы в траншейной грязи, слякоти, в снегу, во льду, на крови настоянных, кровью замешенных, – дом родной, мать, жена, дети, невеста… Вместо зла и ненависти – любовь и забота…
Те же, кому не везло попадать под пули и осколки, а потом уходить, уползать, уезжать в тыл, те же, кому не повезло, в конце концов, попасть под пули и осколки так, чтобы враз отмучиться и укрыться от всего ужаса войны, от ежечасного, ежеминутного ожидания смерти, что хуже самой смерти, – держались, не сходили с ума в немалой степени благодаря водке. Выпьешь залпом кружку, остудишь снежком губы и на бомбу, летящую с неба, не как на жаворонка, но уже не закрывая глаза смотришь.
Выпьешь перед атакой за себя и за того парня, который несколько минут назад с тобой рядом в окопе стоял, а сейчас с дыркой во лбу на дне его лежит, стиснешь зубы покрепче и пошел вперед в полный рост – как матросу, как русскому солдату положено, пошел.
Да… Каких только чудес не бывает… Отбухал я четыре годана «передке» – на передовой линии, значит. Бессчетное количество раз под артобстрелами, под бомбежками бывал, не один раз в атаку ходил, а вернулся с фронта с ногами, с руками, царапины не в счет, серьезных ранений не имел… Вроде бы не имел… И все так считали: счастливчик, да и только, – и сам так считал…
