Ан нет, ошибся… Принес я с войны рану, другим невидимую, но пострашнее всяких прочих ран, – дыру черную. Где она находится – и сам не знаю: в голове ли, в сердце ли, в душе ли… Дыра эта черная, рана незаживающая – привычка к водке, к спирту.
Затянется эта черная дыра, вроде бы как даже зарубцуется – месяц, а то и побольше водку, спирт на понюх не надо. Утащат, бывает, меня на свадьбу или за какой-нибудь другой стол, уставленный бутылками и закусью, нальют водки в рюмки, стаканы, вы же знаете, что сейчас и на поминках водку в стаканах подают, да еще и верхом налить стараются, – я не пью. Не могу пить, и всё. Никакие уговоры не помогают…
Но пройдет несколько дней после той же свадьбы или поминок – откроется моя фронтовая рана – черная дыра, и пока ее ведром водки не зальешь – не закроется, не захлопнется. Сам себе не рад, остановиться не можешь. Страшнее всех ран эта черная дыра. Ведь от этой болезни не только сам страдаешь, все родные – жена, дети – мучаются… Пьешь и сам себе не рад, думаешь: уж лучше бы там, на фронте, прихлопнуло, чем так себя мучить и людей мучить.
К тому же болезнь наша фронтовая – заразная. Мы пьем – детям пример подаем. Вот уже и они к рюмке тянутся – черные дыры просверливают. А за ними и внуки пойдут… Черная дыра как черный ворон над нами, над Россией, висит…
…И когда нетерпение Марийки достигло последнего предела – темнота попятилась от окна и в комнату Марийки заглянул серебристый рассвет.
Марийка опустила ноги с кровати, но тут же поджала их и прикрыла одеялом. На полу старого, плохо утепленного дома растекся и затаился холод. Несмотря на первые робкие признаки начинающейся весны, ночи еще были морозными и по утрам, идя в школу, ребята прикрывали носы ладошками от леденящего ветра со стороны Большой реки, в которую в низине за селом Серебрянка впадает.
Марийка закуталась в одеяло, встала, сунула ноги в старые разношенные тапки и, не отрывая ноги от пола, поскользила на них, как на лыжах, к окну. Присмотрелась. Увидела на стекле тонкие перламутровые разводы. Приложила палец. Лед. Обрадовалась – если даже на Монашьей горе за несколько последних дней, пока она там не была, снег стаял, лед на Серебрянке растаять не мог. Повода у папы отказаться от запланированной прогулки не будет, не будет и разочарования.
Марийка, стараясь не шуметь, – пусть папа еще поспит, – вытащила из-под кровати санки. В сумерках раскраска их казалась одноцветной – серой, но все равно санки были очень красивыми.
Марийка осторожно, опять же стараясь не шуметь, сняла с плеч одеяло и в одной рубашонке села на санки. Коленки ее поднялись почти до плеч. Огорчилась: смеяться будут. Мальчишки и девчонки смеяться будут. Санки маленькие, а она вон какая вымахала. Кузнечик на санках едет скажут. Подумала так и сама беззвучно засмеялась: «Надо же, такое придумалось, – кузнечик!»
Да нет, не будут смеяться – папы побоятся. Наоборот, завидовать будут. Редко с кем папы на гору, на речку ходят, а с ней пойдет. Лишь бы Сережка не увязался. Прилипнет к папе и начнет подлизываться, болтать всякую всячину. А она, Марийка, ни с кем папу, папино внимание делить не хочет. Пусть все видят, как папа только ее любит.
…Послышалось покашливание отца. Скрипнули пружины кровати. Марийка подождала еще несколько минут – пусть оденется – и выглянула из своей комнаты:
– Доброе утро, па!
– Доброе, доча!
Иван выдвинул столешницу, вынул замызганную полулитровую стеклянную банку, из которой торчала пластмассовая ручка плохо промытого, засохшего помазка и безопасная бритва. Порылся в столешнице:
– Вроде должны бы быть лезвия… Не нашел. – Ладно, сойдет это. Сейчас печь затоплю. Чай поставим. Нагреется вода – побреюсь. Завтракать будем. Хлеб у нас есть. Картошка вчерашняя на сковородке. Пара яиц на подоконнике.
…Затрещали дрова. Потеплело. Как-никак весна. На стеклах окон – ледяные разводы, но прежних морозов уже нет. Иван налил в банку кипятка. Побрился.
Марийка с аппетитом ела вчерашнюю разогретую картошку, с улыбкой посматривала на отца.
– Пап, скоро пойдем на гору или на речку?
– Вот разогреет, и пойдем. Сейчас еще холодно. Только-только солнышко встает.
– Пап, а ты когда побритый – красивый. И не старый совсем.
Иван смутился:
– Тоже скажешь – не старый. К моим годам люди уже в министры, даже в президенты выходят. А я вот опять безработный. У Фильшиных-стариков с Колькой Говорухиным на стайке крышу перекрыли, и снова работы нет… Но ничего, Марийка, ничего. Алексеев Владислав Павлович обещал меня к себе в автомастерскую на постоянную работу взять. Работать в тепле, и заработок хороший. Если, говорит, пить не будешь, возьму, руки у тебя золотые. Так и сказал: руки золотые…
– А ты и правда больше не пей, папа.
– Все пьют…
– А ты не пей.
– Не буду. Честное слово, не буду. Хватит. Выпил свое. Деньги заработаю, подкопим, в будущем году с тобой на Желтое море отдыхать поедем или в эту, как ее там, страна такая где-то, вроде возле Китая, есть, Таи… как ее… Надо же забыл… называется. Там, по телику видел, на слонах катаются. Поедем и кататься на слонах будем.
