«Ни голая рука, ни предоставленный сам себе разум, — писал когда-то Фрэнсис Бэкон, — не имеют большой силы. Дело совершается орудиями и вспомогательными средствами». Но если обычные орудия помогают людям преобразовывать, приспосабливая под свои нужды, свою природную среду, то слово само по себе не создает материальных ценностей. Однако, будучи носителем информации, оно — орудие воздействия на поведение других и в этой роли — важнейший регулятор поведения ребенка. «Осторожно, не обожгись», «не ступай в лужу, промочишь ноги», «не качайся на стуле, упадешь», — этот непрерывный словесный поток вплетается в окружающую его реальность, и та все более предстает перед ним как реальность словесных значений, а его деятельность — как реагирование на эти значения. Слово, пишет Ительсон, «давит на ребенка, заставляет что-то делать так же, как вещи и люди. <…> Ребенок овладевает словами так же, как вещами и действиями, подчиняет им свои поступки, играет ими. Он учится не языку, а речевой деятельности, осваивает язык как новую реальность, определяющую его поведение так же, как реальность вещей и людей».
Знак, вероятно, древнее слова. Всевозможными зарубками, бирками и узелками люди пользовались, быть может, еще тогда, когда членораздельная речь была еще в стадии становления. Но еще важнее, что знак и неотрывное от него специфическое отношение к знаковому стимулу в корне преобразуют структуру психики человека. Если поведение высших животных укладывается в известную бихевиористскую формулу S-R (стимул — реакция), то в знаковой операции между ними вдвигается промежуточный член, по Выготскому — стимул второго порядка. Он призван служить ее организации. Это и сообщает действиям человека разумно упорядоченный характер, так разительно отличающий его от импульсивного поведения животных и маленьких детей.
«С переходом к знаковым операциям, — пишет Выготский, — мы не только переходим к психическим процессам высшей сложности, но фактически покидаем поле естественной истории психики и вступаем в область исторических формаций поведения». Эти культурно опосредованные формы психической жизни, в отличие от биологически обусловленных, он назвал высшими психическими функциями. А его тезис о детерминации психики системой культурных знаков и символов, через которые ребенок усваивает знания и практический опыт поколений, получил название культурно-исторической теории.
Сохранилось свидетельство, как Лев Семенович на своем примере демонстрировал студентам эти специфические возможности человеческой психики. Темой лекции была «Память». Похвастаться ею в быту он, кстати, не мог. К демонстрации пришлось готовиться.
«Раньше всего, — обратился он к аудитории, — я хотел бы вам показать, что такое память. Для этого я попрошу кого-нибудь из слушателей записывать на доске слова, которые по порядку все желающие будут произносить. Слова могут быть разные, какие хотите — абстрактные, конкретные, из любой области знаний. Всего должно быть 400 слов. Единственное условие, которое я ставлю, — это каждое следующее слово может быть произнесено только тогда, когда я скажу «пожалуйста»». Когда все слова были названы и записаны на доске колонками, начался показ «фокуса». Отвернувшись от доски, лектор безошибочно воспроизводил слова и по номеру, и по колонкам, в возрастающем и убывающем порядке — как угодно и в любой последовательности.
Секрет фокуса заключался в предварительной подготовке. В ходе ее был хронологически выстроен и выучен список из четырехсот известных исторических лиц, каждому из них придан порядковый номер — оставалось лишь ассоциативно связать соответствующее лицо со словом, предлагаемым для запоминания.
Но главное, что Выготский хотел донести до слушателей таким мнемотехническим приемом, была мысль, что этот фокус — по сути, не фокус (как думало большинство современных ему психологов) и что в целом именно так — с использованием вспомогательных знаков и искусственных обходных путей — работает культурно надстроенная человеческая память. И не только она: и внимание, и восприятие, и практический интеллект проделывают ту же радикальную перестройку, когда «слово или какой-либо другой знак вдвигается между начальным и заключительным этапами этого процесса <…> и вся операция приобретает непрямой, опосредованный характер».
Стоит привести хотя бы два-три из сотен экспериментов — ступенек на пути к пониманию психической организации человека, — которые за десять лет напряженных поисков провел Лев Семенович с сотрудниками.
