На ранних ступенях развития эгоцентрическая речь обычно следует за действием, пассивно отражая то, чем малыш занят, и не содержит намеков на способ решения поставленной перед ним задачи. Этот способ он часто формулирует в словах, обращенных к взрослому. Из протоколов наблюдений видно: отчаявшись самостоятельно добраться до цели, дети не только обращались за помощью к экспериментатору, но и объясняли, в чем она должна состоять: сознательно включали в круг своей деятельности другого.
И тут поведение ассистентов Выготского принимало неожиданный оборот. Они молча вставали и уходили в другую комнату, предоставив ребенка самому себе, но продолжая при этом незаметное наблюдение за ним.
О том, что социальная и эгоцентрическая речь подобны сообщающимся сосудам и что всякая попытка нейтрализовать первую активизирует вторую, было тогда, в общем, уже известно. Но то, что они видели теперь, не укладывалось в известные рамки.
Да, лишенный возможности общения с экспериментатором, малыш начинал говорить сам с собой. Но при этом он применял к себе те же словесные инструкции, которые до этого адресовал взрослому. Управляя с помощью этих речевых команд своим поведением, маленький человек достигал цели.
«Ребенок, — пишет Выготский, — организуя собственное поведение по социальному типу, применяет к самому себе тот способ поведения, который раньше он применял к другому. <…> Ситуация представляется ему как задача, поставленная экспериментатором, и ребенок чувствует, что за этим все время стоит человек, независимо от того, присутствует он непосредственно или нет».
За этой психологической перестройкой поведения ученый разглядел и нечто большее: узел, с помощью которого впервые завязываются чисто человеческие формы мышления. «Величайший генетический момент», когда речь и практический интеллект, развивавшиеся до того по независимым линиям, впервые пересекаются, «после чего мышление становится речевым, а речь — интеллектуальной». Процесс интеллектуализации эгоцентрической речи — лучшее тому подтверждение.
Ведь до поры до времени даже в эксперименте нелегко бывает развести по разным «квартирам» высказывания ребенка, адресованные окружающим (социальную речь) и его обращения к себе. По крайней мере, внешне обе формы речи неотличимы порой, как близнецы. Они разделяются, когда эгоцентрическая речь принимает на себя выполнение интеллектуальных функций и ребенок вслух и как бы извне начинает управлять своим поведением. Меняется и структура его эгоцентрической речи, бывшей до сих пор лишь словесным слепком его деятельности, отражающим и отчасти усиливающим ее результаты. Теперь же, прежде чем приступить к какой-то операции, он сперва проговаривает — планирует будущие действия, и лишь затем приступает к практической реализации. Примерно так, как у рисующих детей. Трехлетка берется за карандаш без всякой темы и плана, и лишь увидев, что у него получилось, обозначает это словами; а 5—6-летний садится за работу не иначе, как сформулировав для себя заранее, что он хочет изобразить.
Так, под напором фактов и пристального анализа пала концепция эгоцентрической речи Пиаже, просуществовав десятилетие с момента публикации. Речь оказалась на поверку квазиэгоцентрической, по выражению А.Р. Лурии, действенными речевыми пробами, помогающими ребенку заранее «прощупывать» нестандартную ситуацию. В книге «Мышление и речь» Выготский описывает серию решающих экспериментов, позволивших подвести черту под заочным спором двух титанов психологической науки XX века. Экспериментов жестких, зато демонстративных. Поводом к ним стали наблюдения самого Пиаже, описавшего ряд особенностей эгоцентрической речи. Сам он, правда, не извлек из них теоретических выводов.
Это коллективный монолог, когда дети говорят сами с собой, но лишь в присутствии сверстников, занятых в основном той же деятельностью. Это иллюзия понимания — убежденность ребенка, что его ни к кому не обращенные слова слышны и понятны окружающим. Это, наконец, сходство ранней эгоцентрической и социальной речи в плане их вокализации, то есть произнесения в полный голос, а не шепотом, невнятно и про себя. И если эти особенности, как полагал Пиаже, действительно случайные, ни о чем не говорящие «артефакты», а настоящая ее причина — эгоцентризм детского мышления, погруженного в мир фантазий, желаний и мечты, то как поведет себя эта речь в условиях искусственно созданной психологической изоляции ребенка?
Первым делом взрослые попытались уничтожить у говорящего с самим собой ребенка иллюзию, что дети, играющие рядом, понимают его. Для этого, измерив предварительно коэффициент эгоцентрической речи в привычном для него окружении, его переводили в коллектив глухонемых сверстников либо детей, говорящих на другом языке.
