Из динамиков экрана, расположенного на крыше гостиницы, вещал Верховный Руководитель.
— Уважаемые представители знати! Вы — интеллектуальное будущее страны. Своей гражданской активностью вы доказали, что неравнодушны к собственному призванию. Власть была неправа по отношению к вам. Мы хотим исправить ошибку. Приглашаем знатоков перейти на государственную службу. Вам гарантируются высокая зарплата и полный социальный пакет. Страна нуждается в вас. Только вместе мы сможем преодолеть трудности. Вот вам моя рука.
И Верховный действительно протягивал руку.
В центре палаточного городка враг напротив врага стояли двое — молодой и пожилой. Зрители успокаивали спорщиков, но чем дальше, тем чаще раздавались подбадривающие возгласы.
— Что случилось, коллега? — спросил прохожий.
— Да вот, двое зацепились — идти под власть или нет. Младшой захотел устроится к этим, — зевака показал на экран, — а старший его вроде как не пускал. Ну, слово за слово, поспорили, перебрасываться знаниями начали. А ведь в одном патруле ходили. — Он вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть происходящее на пятачке. — Будет интересно. Младший бьет сильно, но не умеет защищаться. А старый делает купол, но удар слабенький.
Тот же зевака подсказал, что оба договорились драться на хобби, чтобы без холостых ударов.
— На безбожном флорине написано «Victoria Queen», — сказал старший.
Вокруг него возник фиолетовый купол.
— Charge — это рывок к цели, — ответил младший.
Вмятина в защите.
— «Маунди» чеканили специально для Пасхи.
Младший пошатнулся, но устоял, держась за ушибленный бок.
— При атаке на босса вар держит утробу, медведь — чешую, ДД смотрят под ноги за воид-зонами.
Защитная сфера треснула, старший запрокинул голову и упал.
Штаб сопротивления сменил прописку и расположился на пятом этаже столичной Горуправы.
— Не бывает таких совпадений, Степан Романович. Чтобы за четыре недели до выборов власть пошла ва-банк. У них прочная позиция: мы сами облажаемся, зачем рисковать?
— Так может догадались, что у нас раздрай?
— Э, нет. Понятно, что раскол должен был произойти рано или поздно, но эта публика любит действовать наверняка.
— Так шо, работает предатель?
Командиры смотрели друг на друга, как будто одним взглядом определяется чужой среди своих. Рёшик молчал, Розуменко дул на чай, Яся разливала кипяток по чашкам в углу комнаты.
— Как и рядовым знатокам, нам нужно определиться: мы под властью или самостоятельно, — сказал Рёшик, сев обратно за стол. — Публикуем манифест — вернуть работу интеллигенции и повысить зарплаты бюджетникам. Взамен — отказываемся от власти, но оставляем контролирующий орган — Палату Знати.
Командиры переварили услышанное и покачали головами. Защелкали клавишами, отправляя сообщения главам первичных ячеек. Одни успели получить ответ, другие боролись со связью, третьи — и так знали, как решит отряд.
Розуменко подошел к короткому и высокому столу, за которым сидел Рёшик.
— Плевать они хотели на наши палаты. Как только откажемся, они ткнут пальцем: «Знать испугалась! Одна надежда на нас!». И тогда пути назад нет, они будут править, сколько захотят.
— Дармоеды и так будут править всегда. Как в сказке: «Мятежник пал, слава дракону!». Только драконами станете вы. — Рёшик встал, не выпуская из правой руки планшет. — Да поймите же, Степан Романович, нет во власти порядочных людей. Порядочность — признак профессиональной непригодности для политика. Мятежник обязательно становится драконом.
— Знаешь, Игорь Владимирович, можно сделать и жалеть, а можно жалеть, что не сделал. Я предпочитаю первое. Предлагаю голосовать.
Прямота Розуменко воодушевила собрание.
Пункты составили категоричные: «За манифест» и «За выборы». Думали, по демократическим принципам сделать графу «Воздержался», но решили, что случай не тот. Голосовать — тайно.
В тяжелую стеклянную конфетницу легли двадцать шесть свернутых бумажек — двадцать четыре местных командира, столичный начальник Розуменко и лидер Пользун. Голоса раскладывали в разные стороны — манифест и выборы. Считать доверили Истомину. Над конфетницей образовался круг зрителей, стояли в несколько рядов. Передние выкрикивали задним:
— Пять-пять!
— Семь-шесть в пользу манифеста!
— Десять-одиннадцать, за выборы.
— Тринадцать-двенадцать — манифест.
В руках у Володи осталась единственная бумажка, свернутая маленьким самолетиком.
— Выборы, — объявил Истомин, не поднимая глаз. — Голоса — пополам.
Круг разорвался — командиры заговорили между собой и по телефонам.
— Что будем делать, раскольники? — спросил Дюжик. Его ровный голос прозвучал громче общего гомона. Аркадий Филиппович так же сидел рядом с Володей, но теперь — вполоборота.
Рёшик и Розуменко оказались по разные стороны т-образного стола. Для полноты картины не хватало ковбойской амуниции.
— Чепуха эти ваши голосования, манифесты, палаты… вместо того, чтобы облегчить людям жизнь, усложняем.
— А облегчить хотите, выбрав за них?
— Да. Они так привыкли. Просто до нас за них делали плохой выбор.
— А вы, значит, мерило?
— Сам ты, Рёшик, мерило. Нужно что-то делать: а не языками трепать!
