Свирид был Максимке заместо отца. И замена эта ничуть не радовала обоих. Колченогий инвалид, казалось, был обижен на весь мир, но более всего на Максимкину мамку и самого Максимку, отчего обоим нередко доставалось на орехи. И если мамку Свирид поколачивал хоть и с оттяжкой, но зная меру, то самого Максимку бил смертным боем за все подряд. Куры потоптали огород – получай, Максимка. Если уронил ведро в колодезь, так неделю на пятую точку не сядешь. Никто был Свириду не указ – и на сельсовете его песочили, и мужики собирались уму-разуму поучить. Сельсовет только руками развел – инвалид, мол, да еще и ветеран, на восточных фронтах в голову ранен. И мужики туда же – отловили с дубьем, а он как давай ножичком играть, блатными словечками кидаться да корешами угрожать – те только поматерились да разошлись. Сколько раз Максимка мамку просил, давай, мол, выгоним его, а та ни в какую. Где она нынче мужика найдет, да еще с такой пенсией? И терпела. И Максимка терпел. Покуда спросонья в сенях бутылку самогонки не раскокал. Сердце в пятки ушло. Понял Максимка, что теперь-то ему несдобровать. Хорошо, если просто поколотит, а то этот и убить может – ему-то что, он ведь контуженый. И правда, проснулся Свирид к полудню, шел опохмелиться да день начать, глядь – а от бутыля одни осколки. Страшно взревел Свирид, Максимка аж от сельпо услыхал и припустил от греха подальше в подлесок. Ничего, побродит, повоет, а если повезет, то найдет, где опохмелиться, да и уснет до завтра. А там день пройдет, Свирид ничего уж не вспомнит.
– Ну, сучонок, где ты шкеришься? – неистовствовал Свирид совсем рядом. Максимка зажал рот, чтобы не выдать себя ненарочным вздохом. По лицу от страха катились слезы. Вдруг чья-то ладонь нежно, почти по-матерински провела по щеке – точно паутинка коснулась. Тьма зашептала комариным писком и шелестом листвы:
– Не плачь, детка, не рыдай, мама купит каравай. Ай-люли, каравай…
Максимка было дернулся – пущай уж лучше Свирид отлупит, чем узнать, кто это такой ласковый живет в трухлявом бревне. Да куда там! Ладонь плотно зажала рот, поперек живота перехватило и потянуло куда-то вглубь бревна – в узкую щель, куда Максимка даже ногу бы не засунул, а теперь проваливался весь. Ласковый голос продолжал шептать:
– Ай-люли, каравай! Ай-люли, каравай…
Демьян хоть в поле и не работал, а вставал все равно спозаранку – привычка, чтоб ее! Жил он бобылем – всю семью немцы пожгли, а отец и того раньше в петлю полез. Ни жены, ни детей Демьян не нажил. После войны, вдоволь напартизанившись по лесам да болотам, вернулся в родные края и занял заброшенный дом у самой кромки леса, там, где Вогнище начиналось. Вел хозяйство один, огородик маленький, да и соседи, бывало, приносили гостинец.
Рано поутру потянулся Демьян, попрыгал на месте, руками помахал, ногами подрыгал, чтоб кровь разогнать, зачерпнул полное ведро колодезной воды и умылся. Швырнул Полкану мясные обрезки со вчерашнего ужина и сам уселся трапезничать. Чай, три яйца вареных, краюха хлеба черного да пук зеленого луку. Только было Демьян захрустел белой головкой, как на улице раздался Полканов лай.
– Та каб табе… – ругнулся Демьян, вышел на свою околицу.
