Как стемнело, он ушел, а вернулся уже и впрямь с какой-то клюкой, покрытой вязью символов. Акулина, взглянув на трость, сразу почуяла в ней силу: дух там сидел, причем злой дух да беспокойный, полный страшной силой, но меж тем покорившийся Деме.
– Это еще что?
– Считай, батька мой. Ты только не чапа́й, – Демьян бережно поставил палку в угол.
Акулина хмыкнула, но не стала переспрашивать – расскажет сам, как захочет.
– С мамкой повидался?
– Ага… Корова у нас подохла-таки; я мамке марок немецких дал, с солдата снял; она у лейтенанта на еду выменяет. И огурцов твоих отнес да гостинцев – мыла там, консервов, конфет…
– А Захарка что?
– По лбу ему дал – пускай грамоте учится. Дважды два не знает, а туда же – в солдаты намылился.
Спать ему Акулина постелила рядышком, в хате – у печки, где он всегда ютился. Дема ворочался полчаса, фыркал, а потом зашел к Акулине в комнату.
– Слышь, Акулина!
– А?
– А есть якой заговор або способ, шоб усю гэтую сволочь с Беларуси изгнать?
Она молчала, глядя на него – темный силуэт вырисовывался на фоне дверного проема, напряженный, полный злобы и решимости.
– Не знаю, может, и есть какой-нибудь способ…
– Так можно, того? Разом всех их чик – и прогоним, а? Всех, разом!
– Дорого то стоит, Дема…
– Як дорого?
– Дороже денег. Не расплатимся мы…
Он презрительно фыркнул.
– Да я, шоб их поушибать, шо хошь отдам! Хошь, душу продам? Не так она и дорога мне. Ты знаешь, чаго я повидал?
– Не знаю, – боясь услышать правду, Акулина зарылась в одеяла, перестала дышать. – Не говори, молчи!
– А я табе и скажу! Мы в деревне одной отрядом проходили. Идем колонной – а там пепелище сплошное, все дымится. Людей в домах живьем спалили, клянуся! А кто спасся – те по лесам разбеглись. А потом подходим ближей – овраг такой, знаешь, а там трупов полно, друг на дружку все свалены, и ляжит там школьница в форме, учебники рядом, блуза порвана, и тоже уся в крови; як порося резали – все забрызгано… На животе ей «Швайне» вырезали. Знаешь, чаго то по-немецки значит? Свинья!
– Хватит! Замолчи! – вскрикнула Акулина, зажимая уши.
– Не нравится табе? Яшчэ рассказать, не? Дык придумай шо-нибудь! – сказал Дема и ушел обратно к себе на постель, где еще долго ворочался.
Полежав еще в раздумьях, она вышла на улицу – как есть, в панталонах и рубахе. Дема громко стонал во сне, дергал ногами, будто от кого-то убегая; он больше не поджидал ее по ночам, как раньше. Она-то все помнила, как он год назад лежал у печки, уставившись блестящими от возбуждения глазами и ожидая, пока она выскочит ночью за дверь. У гантака всегда стояла банка свиной крови, на такой случай. Акулина подлила туда молока, отнесла банку к опушке леса, где в овраг всегда сливали помои, и села на пенек. Медленно завела купальскую песню, постепенно смешивая ее слова со словами заговора:
Лес молчал, не реагируя на напевный мотив. Акулина чуяла, что навьи ее слышат, только засели в стыдливом ожидании, не смея и показаться на глаза знающей. И леший, и палявик, и прочая вся нечисть: все они молчали. Даже громкоголосые шишиги и кикиморы замолкли. Акулина повысила голос:
Молчание. Лишь сосны шелестят ветвями да удивленно ухнула сова, почуяв непривычную тишину. В небесной пустоте вертится-крутится Млечный Шлях. Акулина встала с чурбака, плюнула презрительно:
– А ведаете, кто вы, господа-товарищи? Все вы – трусы! Немчуры спужалися? Гэта ж ваша земля, ваш дом! Ну и пошли вы знаете куды? Без вас разберусь, за всех ответ держать буду; а вы в долгу у меня вечном!
Сова согласно ухнула. Сплюнув еще раз, знатка ушла домой, спать.
Наутро Акулина засела за книги. Дема молча сидел на кухне, выглядывал в окно – ему не нравилась расквартированная в Задорье рота гитлеровцев. Один немец, в каске да униформе, вообще прошел рядом, у плетня, поправляя на плече «шмайссер» – Дема тут же схватился за винтовку.
– Патруль гэта, он тут кажное утро ходит, – успокоила его Акулина.
Она отложила книгу – ерунда это все, надо к знающим обращаться. А кто у нас знающий? Разве что… Нет, только не он! А к кому ж еще?..
