– Опосля грехопаденья ж. Дрянь такую нужно сотворить, чтоб от тебя и Бог и ангелы отвернулись. Тогда-то Пекло с тобой и забалакает. Бес-то, когда грешишь, – он рядом сидит да радуется. И вот коли человек знающий глаза скосит – беса-то и увидит. С ним, значма, и руки жать. Тольки гэта полдела. Ты ежели написанное на листках сотворишь – к гэтому первому греху такая цепь потянется – к земле пригнет, не разогнешься до конца жизни, да и опосля. Что ни зробишь – все худо будет, як проклятая станешь. Кажный шаг все одно – к Пеклу поведет. Уж на что я гневливый – никому такую долю не желаю. В прах тебя сотрет, в порошок.
– Так серьезно все? – спросила Акулина, бережно пряча драгоценную тетрадь. – А вдвоем можливо такой договор заключать, шоб на двух человек грех разделить?
– Да тут хоть на десятерых дели – всех придавит. Сурьезней некуды. С тобой не сойдет, пожалуй, ты-то безгрешная. Убийство, можа быть… Чистым душой туды ходу нема. Пойдешь на убийство-то, а, малая?
– Да ни в жисть! – в ужасе перекрестилась Акулина.
– Ну так и куды тебе с Пеклом якшаться, дура малахольная?
– А что, иначе согрешить никак нельзя?
– Почему же? Согрешить – гэта завсегда можно, – порчун подмигнул и ухватил знатку за локоть, увлек вглубь темного сарая. – Полчаса делов всего.
– Да пошел ты в баню!
– В баню? – хихикнул Сухощавый. – Так тебе туды и надобно, оттеда сквознячок и дует. Потому туды и посылают, шо грязнее места не сыщешь. Коли решилась, то в баньку и пойдем, вдвоем, пярдолиться! Ты ж девка яшчэ? Як раз кровь для обряда табе нацедим! Ну пойдемо, милая!
– Пошел ты… – Акулина выкрутилась из его крепких объятий, выбежала на улицу. Сухощавый расхохотался вслед.
– Ну куды ты? Допомоги ж просила!
– Знаешь шо?.. А я уж расхотела… Прощай, Мирон.
– Да чаго ты разобиделась? Я ж так, пошутковал! Эй, Купава!
Она повернулась и быстрым шагам отправилась обратно в Задорье. Аккуратно вырезанные из тетради листки скомкала да порвала на клочки мелкие и по ветру развеяла – чтоб даже соблазна на этакую дрянь не было. Ну его, этого Сухощавого, в баню с Пеклом вместе!
Обратную дорогу Акулина решила срезать через лес, где мельница старая, которую задолго до Гражданки забросили: ту мельницу еще ее дед отстроил, дворянин волостной. Одно колесо осталось да руины здания, позади в лесной чаще былая деревня с церковью взорванной. Речушка давно иссякла, так что вода стоялая; жабы квакают, комаров туча целая – вот уж от них, паразитов, никакой заговор не поможет. Акулина присела на берегу, поводила рукой по водной глади, будто здороваясь с водяником. Между плавающих кувшинок деловито скользили жуки-плавунцы, сновали в мутной водице мелкие рыбы. Было тут тихо и спокойно; летнее солнце висело в зените, а ветер с севера приносил небольшую прохладу, поднимая на поверхности воды слабую рябь.
– Дядька, не треба, будь ласка, не чапа́й! – раздался за мельницей отчаянный женский вскрик.
– Деващка, ты такой красивый! – хохотнув, с акцентом отвечал другой голос. – Hey, wo willst du hin? Warte doch! 26
– Дядько, не тронь, я нявинная ясще!
Акулина оглянулась. Между ивами и желтым ракитником, которыми густо зарос берег, в отдалении мелькали человеческие фигуры. То было вдалеке, у самой мельницы.
Несколько человек в солдатской форме преследовали девчушку лет пятнадцати, хищно и целенаправленно, как волки загоняют насмерть испуганного олененка. Она была в сапогах и разорванном сером платье; озираясь, девчонка пыталась прикрыть полную грудь, неслась вдоль берега, а бегущие следом немцы хрипло смеялись. Один из них пальнул в воздух из «шмайссера», выстрелы прокатились над окрестностями тревожным колокольным набатом.
– Хальт, парасьенок! – властно крикнул стрелок.
Девчушка остановилась, поникла: ее плечи вздрагивали. «Ба, да гэта ж Нинка, Земляниных дочь!» – осознала Акулина. Лицо у Нинки все в веснушках, белое и по-деревенски широкое, что твое солнышко, покрытое рябыми пятнами. Она пыталась натянуть на грудь ткань разорванного платьица, но платье спадало, обнажало то сосок, то край белесого плеча. Возбужденно переговариваясь, трое гитлеровцев обступили ее кругом – деваться Нинке было некуда.
– Na, was für schmackiges Schweinchen haben wir den da! 27– довольно молвил тот, что стрелял из автомата; рослый и белобрысый.
– Endlich ein bißchen Glück, Paul! Ich dachte, da sind nur die alte Fotsen im Dorf! 28 – со смехом отвечал ему второй, толстый и с лычками штабс-сержанта.
– Деващка, мы не делать вред, сними одежда, – говорил Нинке еще один, которого Акулина тоже узнала – то штабной адъютант Химерик, подлиза с рябой рожицей, что вечно крутится подле лейтенанта. Светловолосый, веснушчатый, в другое время он мог бы сойти за старшего брата Нинки. Адъютант со смехом схватил девчонку за зад. Она взвизгнула, дернулась в сторону, но немец успел рвануть на себя с треском оборвавшееся платье. Остальные довольно загоготали – Нинка осталась почти голая, в одних сапогах и трусиках. Она отступала назад, к воде, беспокойно оглядывалась.
