— Что значит плохо? Давай так договоримся, Иван. Ничего тут не было и знать я ничего не знаю. Переходящее знамя за посевную мы три года держали и уступать его я не намерен. Ни под каким видом. Все!
— А за урожай знамя дадут? — спросил Федор.
— Не от нас, парень, это зависит. Какая погода будет.
— Вот так, елки зеленые! Говори уж прямо: что бог даст. У мужика сто лет назад в точности такая агротехника была.
— Хотя бы пару дней погодить, — предложил Сергей.
Как и Журавлев утром, Сергей прошел весь лог. Не пахота, а холодная грязь. Семена будут заделаны плохо или просто начнут гнить. Всходы дадут слабенькие, нестойкие.
— Не пару дней, а сегодня! — твердо сказал Кузин. — Чтоб к вечеру на все сто! А вы что уши развесили? — накинулся он на ребят. — Чего глазами хлопаете? Журавлев вашу премию губит. Кончим сев первыми — приходи, получай. За нынешний день особая награда, вечером сам привезу, наличными. Не обижу, но чтоб кровь из носа! Ясно? Я спрашиваю: ясно или нет?
— Наконец-то слышу деловой разговор, — из будки показался Антон. — Очень уважаю, когда говорят не о совести, а про стимул. Настроение сразу поднимается. Кто как, а я согласен. Только уточнить бы, Захар Петрович, какая сумма конкретно? Можно наличными, а лучше прямо винцом-водочкой.
— Ну вот, — засмеялся Кузин. — Один разумный уже нашелся. Кто следующий?
— Мы против! — крикнул Андрюшка и умоляюще посмотрел на ребят. Дескать, что же вы молчите, или согласны на подачку?
— Кто такие — мы? — хохотнул Антон.
— Федор, Пашка, все!
— Погоди, сам скажу, — Федор подошел к Захару Петровичу. — Премия, она того. Хорошая. Только нечестно получается.
— Точно, нас не купишь! — подал голос Пашка.
— Присоединяюсь, — поддержал его Валерка.
Журавлев теперь молчал. Даже в сторону отошел. «Так, елки зеленые, так!» — приговаривал он про себя и был доволен бойкостью своих ребят.
Прокричаться бы, да разойтись. Но дело вдруг приняло совсем другой оборот.
— Мы ведь тоже знаем, с какой стороны к трактору подходят, — решительно сказал Кузин и скинул плащ, швырнул его на землю. — Пошли, Антон, я за сеяльщика буду.
— Да ты что, Захар, рехнулся? — Журавлев кинулся к председателю, ухватил его за рукав.
— Прочь! Я научу вас работать! И тебя, и агронома, и всю эту шатию-братию! — Кузин рванулся, половина рукава осталась у Журавлева.
«Подерутся!» — испугался Сергей к кинулся разнимать. Но Журавлев и Кузин уже яростно трясли друг друга за грудки, сразу вспомнив все давние неотплаченные обиды.
— Бей своих, чужие бояться станут! — кричал Антон и аж приплясывал от удовольствия.
— Заткни глушитель! — рявкнул на него Федор.
Куда и медлительность у парня пропала. В секунду подскочил, оттеснил Сергея, раздвинул Журавлева и Кузина, встал между ними.
— Езжай-ка, Захар Петрович, домой, — сказал он. — Мы уж тут сами. Как агроном велит…
Кузин покосился на кулаки Федора, подобрал плащ, молча нырнул в машину. Сорванный с места толчком, «газик» отчаянно запрыгал по кочкам.
— Показалась премия, да как бы не пропала, — сказал в тишине Антон.
В тот же день случилось в Журавлях еще одно событие, взбудоражившее всех. По телевидению показали киноочерк о знатной доярке Журавлевой. Хорошо было снято. Вот Наташа оживленно беседует с председателем колхоза. Захар Петрович получился просто великолепно. Осанка, улыбка, жесты, слова — все в меру строго, в меру вольно… Вот Наташа идет мимо своего портрета на доске Почета. Портрет крупным планом, она крупным планом… Потом зрители увидели доярку Журавлеву за сборкой доильного аппарата, во время дойки, идущую с ведерком молока по луговой тропинке, в обнимку с белоствольной березкой, с букетиком подснежников, за чтением сельскохозяйственной литературы… Где-то вдали, расплывчато, образуя фон, мелькали лица других доярок, но тут же пропадали. Сами, быть может, того не подозревая, авторы очерка изобразили Наташу вне коллектива, а потому хоть и веселую, но одинокую. В Журавлях на это сразу обратили внимание.
Передачу смотрели в красном уголке фермы, как раз перед дойкой. Все доярки и скотники, бывшие там, то и дело переводили глаза с телевизора на героиню очерка. Наташа сидела не шелохнувшись, окаменевшая и только чувствовала, как волнами накатывается на нее то жар, то холод, то страх. Она ждала, что как только кончится передача, сразу начнется ядовитый разговор о коровах, рационах, условиях. Но произошло непонятное. Посмотрели, молча поднялись, выключили телевизор и разошлись. Хоть бы слово кто сказал. Кое-как подоив коров, Наташа побежала домой, грохнулась головой в подушку и вдосталь наревелась.
— Ну что, Наталья свет Ивановна? Дождалась праздничка? — через какое-то время спросила Мария Павловна.
— Не надо, мама, — попросила Наташа. — И так тоска гложет.
— Да уж загложет… С такой тоски обидчивыми люди делаются, злыми, — Мария Павловна говорит тихо, размеренно, слова как бы падают с высоты. — А ведь говорила я тебе, говорила…
— Тебе ведь тоже двадцать лет было, — напоминает Наташа в свое оправдание.
