— Да было, как вчера будто… Иван, помню, ромашек нарвал цельную охапку, в ведерке на стол поставил. А мне говорит: «Сиди, жена моя Мария, и представляй, какая распрекрасная жизнь у наших детей будет»… Без вина, а весело. Так весело было…
— Ты это к чему? — насторожилась Наташа.
— Так просто… Сильно бабы-то тебя?
— Молчали. Поднялись и ушли.
— Хуже ругани это.
Наташа не ответила. Да и что сказать матери, оказавшейся меж двух огней: и дочь жалко, и на правду глаза не закроешь. Так они и сидели молчком с час или больше, оглохли бы от тишины, не загляни к ним Марфа Егоровна. Захлебываясь от возбуждения, она рассказала о происшествии в Заячьем логу и тут же пропала, поскольку такие новости начисто лишают старуху покоя, гонят ее из двора во двор.
— Вот ведь сорока старая чего навыдумывала! — сказала Мария Павловна. — Соврет и не дорого возьмет.
Но тут Наташа глянула в окно и ойкнула.
— Папаня идет! Гроза грозой.
Иван Михайлович шагал серединой улицы и размахивал зажатой в руке фуражкой. Это уже привычка. Как поругался с кем, так и в лютый мороз шапку долой. Или для остужения головы, или чтобы руки чем занять. Обычно откуда бы ни шел, останавливается у ворот, на дом свой смотрит, на другие дома, вроде сравнивая. Сейчас же — прямым ходом во двор, но и там не задержался. Грохнуло в сенях попавшее под ноги пустое ведро. Вошел, швырнул в угол фуражку, горячо засопел.
— Рано нынче. Никак отсеялись? — спросила Мария Павловна, зная, что сейчас Ивану Михайловичу надо прокричаться и протопаться.
— Отсеялись! — не успев сесть Журавлев вскочил. — Досеемся скоро, пойдем по соседям хлеб занимать.
Теперь бы помолчать всем некоторое время. Не получая сопротивления, Иван Михайлович скоро выдохнется, перекипит, тогда можно будет говорить с ним о чем угодно и вполне спокойно. Но Наташа не дождалась этого переломного момента, спросила:
— Все не можешь привыкнуть?
— А-а! — закричал Журавлев. Острый нос его побелел, глаза сузились, четко проступили морщины на лбу. — Это к чему такому привыкать я должен? К глупости привыкать? Елки зеленые! Сказали мне про твое кино, как ты весь наш журавлиный род на позор выставила. Спасибо, дочка, обрадовала отца, поднесла подарочек! Совестно мне и стыдно! Я это кино Захару припомню, елки зеленые!
— Будет, будет, — осаживала его Мария Павловна. — Расходился, как холодный самовар. Сходи лучше Сережку позови. Мы тут пирог вам на конец посевной испекли.
— Выбрось его! — посоветовал Иван Михайлович. — Не заслужили пирогов, не заработали.
— Выбросить так выбросить…
— Рада стараться!
Подобрав с пола фуражку, он рывком надвинул ее на глаза и вышел, еще раз пнув в сенях ведро. На дворе Журавлев малость пометался в поисках заделья, но все валилось из рук. Потом только догадался, чем заняться. Приволок под навес охапку тонких сосновых дощечек и начал гладить их рубанком. После сева, когда наступит некоторое затишье до сенокоса, он собирается ошить досками дом, закрыть темные бревна и ржавые лохмотья мха в пазах. Монотонное вжиканье рубанка скоро успокоило его. Остро пахнет смолой, стружка вьется колечками, ворохом оседает на землю.
Пришла Мария Павловна — в накинутой на плечи фуфайке, в старых валенках. Села в сторонку и стала глядеть, как он работает.
— Куда Наталья-то убежала? — спросил Иван Михайлович, не поворачивая головы. — Слова не скажи — сразу взбрыкивают…
— А ты кричи больше.
— Нервы никуда стали, что ли. Не хочу, а кричится.
Иван Михайлович отложил рубанок, охлопал карманы в поисках курева, сел рядом. Искоса глянул на ее измаянное болезнью лицо, на сухие жилистые руки, на седеющие прядки волос.
— Вот так и живем, — сказал вдруг. — От весны до осени, от осени к зиме… Мир велик, а тесно. Сошлись на одной узенькой дорожке и стучимся лбами. Или так надо, или не догадаемся шаг в сторону сделать.
— Про Захара говоришь?
— Про него…
Журавлев еще не докурил папироску, как стукнули воротца. Сергей пришел.
— Да и правда синяк! — ахнула Мария Павловна, увидев на лице племянника отметину, полученную в Заячьем логу. — Отец, да ты что на самом-то деле! То-то мне Марфа Егоровна толкует, а я в ум не возьму.
— Так уж получилось, — Сергей покраснел. — Конфликт на почве агротехники. Нашему Ивану Михайловичу не нужны советы и рекомендации. Сам все знает.
— Ты бреши да не забрехивайся, — Журавлев сделал последнюю затяжку, бросил окурок и придавил его сапогом. — Советы для умных людей составляются, а вас с Кузиным заставь молиться — лбы порасшибаете. Я в чем уверен — до смерти буду стоять. А тут я прав… Ладно, пошли в дом. Вижу, с разговором ты.
— Просто так зашел, — ответил Сергей.
— Просто так и посидим.
Журавлев поднялся, отряхнул с брюк мелкую стружку. В доме он сразу привалился к столу, раздвинул локти, уложил подбородок на ладони и изготовился к разговору. Сергей устроился напротив. Чем-то он похож на Ивана Михайловича — резко очерченным подбородком, манерой удивленно вскидывать брови.
