— Это хорошо, что паники у тебя нет, — продолжал Виталий Андреевич. — Не лезешь, как некоторые, на стенку, караул не кричишь… Но ведь это только начало. Начало, Глазков! От беды не отвертишься, но нынешнее лето хорошо проверит каждого из нас. На выдержку, мужество, честность, изворотливость, наконец. С этим ты должен согласиться… Только, пожалуйста, не подумай, будто хочу доказать, что один я вижу и понимаю творящееся вокруг и знаю, как уберечься. Это далеко не так. Тебе это понятно? — с какой-то угрозой спросил Дубов. — Все понятно или требуются уточнения?
Виталий Андреевич неожиданно перестал ходить, сел к столу, налил еще стакан воды.
— Чего тут уточнять. Не время.
— Точно, не время… Я ведь зачем приехал, Алексей?
«Начинается!» — подумал Глазков.
Дубов не обратил внимания на то, как сразу нахмурился председатель, потускнел.
— Сосед твой Коваленко бедует. На фуражном дворе ни сенинки, ни соломинки. Силосные траншеи пустые. А без подкормки, сам понимаешь, скоту теперь гибель. Выручать надо соседа. Ты у нас парень запасливый.
— А кто ему мешал делать запасы? — сразу же ощетинился Глазков.
— Вопрос верный, но не к месту, — строго заметил Дубов. — Разговор сейчас не об этом. Надо помочь. Не лично Матвею Коваленко, а колхозу «Ударник». Понятно?
— Через месяц и мы зубами защелкаем.
— Ты, Глазков, эти замашки брось! — Дубов начал багроветь, задышал тяжело, со свистом. — Я пока добром прошу, не официально. Учти это.
Вот так у них чаще всего и начинается крутой разговор. Порой бессвязный, с упреками, обвинениями.
— Добром просите швырнуть этому Коваленко еще один спасательный круг? — глухо и зло заговорил Алексей. — Но сколько можно спасать? Я считаю, что надо быть совершенно слепым, чтобы не разглядеть Коваленко. Всякая специализация, механизация, химизация для него совершенно темное дело. Секрет за семью печатями. Ведь послушать Матвея — оторопь берет. Ну скажите мне, Виталий Андреевич, как можно сегодня вполне серьезно рассуждать о каких-то преимуществах натурального хозяйства? А Коваленко рассуждает! Больше того, он просто убежден, что в колхозе должно быть хоть понемногу, но всего. Грядка капусты, грядка, репы, грядка морковки… Я считаю, терпимость тут вредна и даже преступна, если на то пошло.
— Ты все сказал? — Дубов морщится. — Ты, Глазков, еще без штанов бегал, а Матвей уже тащил сельское хозяйство.
— Вот именно, тащил, — ухватился за слово Алексей. — Не оглядываясь, не думая. Как ломовая лошадь. А есть ли польза от такой тягловой силы? Я считаю, что пользы нет, один вред.
Слушая молодого председателя, Виталий Андреевич вынужден признаться себе, что в бедственном положении Коваленко в первую очередь виноват он, Дубов.
Начни считать, так много получится этих во-первых, во-вторых и в-третьих. Если о прошлом говорить, то слишком долго водили Матвея кругами по району в надежде, что где-то тот найдет себя и раскроется как руководитель. Если о настоящем, то понадеялся Дубов, что все в районе понимают и оценивают нынешнее лето точно так же, как первый секретарь райкома. В результате упущено время, и теперь что-то оказывается уже непоправимым.
Вчера Дубов был у Коваленко. Настроение в колхозе унылое до крайности. Люди озлоблены на погоду, а заодно друг на друга. Порядка нет, дисциплины нет, всегда жизнерадостный Матвей Савельевич в панике. Вполне серьезно спросил Дубова, почему долго нет команды гнать весь скот на мясокомбинат? Тут уж Виталий Андреевич не сдержался, пригрозил на первом же бюро поставить вопрос о партийности Коваленко. В райком из «Ударника» Дубов вернулся взвинченный, велел немедленно посылать в колхоз комиссию, а сам ринулся по району добывать корма для спасения хотя бы дойного стада «Ударника»…
— Невмоготу, Алексей, — опять пожаловался Дубов, но в голосе не чувствуется слабины. — На части разрываюсь. Сам не сделаешь — никто не сделает.
— Приучены, — сухо заметил Алексей.
— Ты вот что, дорогой, — сквозь зубы процедил Виталий Андреевич. — Говори, да не заговаривайся. Я выслушаю все твои замечания обо мне и моем стиле работы. Но это мы сделаем потом, когда пойдет дождь. А пока я буду действовать так, как считаю нужным, — он хлопнул по столу ладонью, как бы ставя точку. — Теперь говори, что и сколько дашь Коваленко?
— Ничего и нисколько.
— Тогда на бюро будем говорить и о Коваленко, и о тебе. Если не понимаешь, что происходит в районе и в области, тогда спроси, я объясню, как смогу.
— Я понимаю.
— Нет! — уже кричит Дубов. — Если бы понимал, не рядился бы. Высокая ответственность руководителя, о которой мы часто упоминаем, означает: мы отвечаем за все! За все и за всех! Впрочем, лекцию тебе читать не буду.
Сопротивлялся Глазков недолго. Уговором, криком, угрозой, но уломал его Дубов дать «Ударнику» силоса и сена.
