— Алеше очень и очень трудно, — продолжает Ольга все тем же полушепотом. — Я прекрасно вижу, как с каждым днем обостряются отношения между людьми. Они стали неприветливые, а то и просто злые. Бессилие перед природой ищет выхода… Раньше я с удовольствием шла на ферму, в мастерские, в гараж. Приносила им книги и говорила о книгах. Они хорошо слушали. Понимаете, Павел Игнатьевич, у них был интерес. Теперь многие смотрят на мои книги с каким-то недоумением. Словно я виновата в чем-то. Сегодня, едва зашла в мастерские, как подбежал Егор Басаров и закричал, что два человека в деревне еще верят, что в такое время можно читать книжки, — председатель и его жена. И понес, и понес! Все стояли, слушали и молчали. Никто не возразил ему… Ужасно!
— Да брось ты! — Павел Игнатьевич решил свое слово вставить. — Что с дурака взять.
— Он не глупый, — возразила Ольга. — Басаров более впечатлительный, чем другие, много повидал, но информацию он воспринимает без всякой системы, иногда вместо пользы она приносит ему вред.
— Уж чего-чего, а впечатлений у Егорки всегда через край было. Ботало, одним словом. А на людей не обижайся, — строго замечает Павел Игнатьевич. — Вот заболел кто в семье, и всем делается не по себе, все путается, мешается. А тут вся наша земля заболела. Вот и рассуди.
— Я понимаю, — все так же тихо говорит Ольга. — Когда мы ехали сюда, я знала, как мне будет тяжело. Раньше мое представление о деревне было как о подмосковной даче, где наша семья отдыхала летом… Но я ведь поехала, хотя могла настоять на своем. Если это нужно Алеше, значит нужно и мне. Куда иголка, туда и нитка. Он нашел себя и свое место. Значит, это должно быть и мое место. Нового в этом ничего нет. Но вот иногда навалится что-то такое, что прямо свет не мил… Анна Семеновна считает, что я украла у нее сына и делаю что-то во вред ему. У нее свое, старое и стойкое представление о женщине в семье, о круге ее интересов и обязанностей. Она все попрекает, что у нас нет ребенка. Но если нет, то что я могу сделать? Скажите мне, пожалуйста, что я должна делать?
И Ольга опять заплакала, теперь уже громко, навзрыд.
Приглашенные на собрание, кто пришел загодя, сидели в тени тополей и смолили папиросы. Говорили о погоде. Теперь так, одна тема: слухи, предположения, мечты. Вроде бы где-то неподалеку пролил такой дождина, что все взялось водой. Зная, что это неправда, все равно завидуют тем, кто попал под этот призрачный дождь. Знатоки примет доказывают, что вот-вот должен быть перелом, тогда уж держись, польет так польет… Попутно обсуждается все связанное с засухой и порожденное ею. Сегодня в областной газете напечатано, как продавцы одного магазина мешками продают знакомым муку и крупы. В конце заметки есть приписка, что этим делом занялась прокуратура… Тоже тема для разговора и спора.
Здесь же вертится Басаров-ботало. Фуражечка на затылке, руки в карманах, чтобы по привычке поддергивать штаны.
— Между протчим, мужики, все это оттуда идет, — Егор Харитонович тычет пальцем в западном направлении. — Не дают им спокою наши достиженья. Посадили три тыщи ученых и сказали: хоть лопни, а засуху на Урале сделай! Спутники гады используют для разгона облаков.
— Будет трепаться-то, — заметил Павел Игнатьевич.
— Я на полном серьезе, между протчим, — обиделся Басаров. — Конешно, про это никто тебе не скажет. Тут догадываться надо, вывод делать. Со спутниками в шуточки не поиграешь. Но! — Басаров сделал многозначительную паузу. — У нас тоже найдется, что сказать господам ученым. Вчерась по радио намеки были.
— Слышал звон, да не знаешь, где он, — Павел Игнатьевич укоризненно качает головой. — Ты, Егорка, лучше бы у себя на дворе хлам прибрал. Тут одной искры хватит, из дому выскочить не успеешь.
— Ни хрена! — беззаботно возразил Басаров. — У Егора пожарная охрана поставлена.
На крыльцо вышел Кутейников. Постоял, покашлял.
— Прошу заходить, товарищи, уже восемь часов, — пригласил он. — Обещался приехать первый секретарь райкома, но что-то запаздывает. Будем начинать.
Егор Басаров тоже приглашен на собрание. На этом настоял Глазков. «Пусть послушает, — сказал он Кутейникову. — Он хоть и трепло, а дело знает, этого не отнимешь».
Поддернув штаны, Егор Харитонович степенно прошел в зал Дома культуры, сел рядом с Рязанцевым и ласково похлопал его по плечу.
— Не дрейфь, Саша Иванович! На то и собранье, между протчим, чтоб кой с кого стружку сымать. Если что — я тебя всегда поддержу. Отбрешемся.
— Ты так думаешь? — Рязанцев сверкнул на Егора Харитоновича стеклами очков.
Саша Иванович худ лицом, смотрится как подросток, ради любопытства отпустивший рыжеватую бородку клинышком.
— Тут и думать нечего, между протчим, — строго говорит Егор Харитонович. — Четыре дня как трубы привезли, а они лежат. Почему, позвольте задать вопросик? Егор в лепешку разбивался, самолично по областному начальству мыкался, а колхозное руководство не мычит и не телится. По нонешним временам можно так работать? Нельзя так работать!
