Николай Петрович удивленно обернулся к нему. Жадно хватая воздух широко раскрытым ртом, Дубов прижал руки к груди и мнет побелевшими пальцами рубаху. На лбу частым бисером высыпал пот. Кутейников подхватил уже падающего Виталия Андреевича, смахнул с дивана на пол газеты и журналы, уложил Дубова и метнулся к двери: сказать кому-нибудь, чтобы позвали фельдшера.
— Не надо, — остановил его Виталий Андреевич. — Валидол вот здесь, в кармашке… Не бойся, это быстро проходит.
Кутейников суетливо открыл тюбик с таблетками, налил из графина стакан воды. Положив таблетку под язык, Виталий Андреевич закрыл глаза и замер. Николай Петрович придвинул стул к дивану, присел на краешек и стал смотреть, как постепенно сходит бледность с лица Дубова.
— Бить тебя некому, а мне некогда, — вполголоса сказал Кутейников. — Догеройствуешь, парень!
Когда-то Кутейников знал его как Витальку Дубова, секретаря комсомольской организации МТС. Был живчиком, вечно носился по деревням на разбитом мотоцикле. А теперь вон как раздобрел, обрюзг, неповоротлив стал…
— А ты, Николай Петрович, уже совсем старик, оказывается, — заговорил вдруг Дубов. — Вон как снежком-то тебя припорошило… Я как-то все не обращал внимания. Прости…
— За что? — не понял Кутейников.
— Да мало ли, — Виталий Андреевич тяжело приподнялся на локте, часто заморгал заслезившимися глазами. — Вот живем, работаем. Людей учим, сами учимся у людей. Порой оглянуться некогда, осмотреться, все торопимся, спешим… Я вот что сейчас вспомнил. Ты как-то упрекнул меня, что взъелся я на Глазкова и отношусь к нему предвзято. Я еще удивился тогда: почему Николай Петрович Кутейников стал такой недогадливый? Понимаешь, из Алексея пыль выколачивать надо, хорошего хозяина из него делать… Хозяина! Коваленко, к примеру, учить не к чему, а Глазкова есть к чему. Ты понимаешь меня, Николай Петрович?
— Понимаю… Часто схватывает сердчишко?
— В этом году частенько, — признался Виталий Андреевич.
— В больницу лег бы… А?
— Сейчас что ли? — вроде бы усмехнулся Дубов. — Нет, дорогой Николай Петрович, нельзя. Буду терпеть до зимы.
— Какой смысл? — спросил Кутейников. — Какой смысл знать и чувствовать болезнь и ждать?
— Видишь ли, мы как-то редко или почти не употребляем теперь суровые слова: выстоять любой ценой. А мы подошли как раз к этому. И мы выстоим. Так ведь, Николай Петрович?
— Должны выстоять, — согласился Кутейников. — Тут и разговора быть не может.
— Это хорошо, что уверен… Если бы все так.
Дубов сел, раскинул на стороны руки, опять прикрыл глаза. Несколько минут они молчали.
— Так в чем, говоришь, питательная ценность камыша? — с некоторой строгостью спросил Дубов. — Перебил я тут тебя, извини.
— Может, потом, — замялся Кутейников.
— Ты это брось! Видишь — сижу, значит здоров уже.
— Тогда слушай, прочту… Значит, камыш. Камыш, или тростник обыкновенный, содержит 7,2 процента протеина, 6,7 — белка, 2,4 — жира. Это в полтора раза больше, чем в пшеничной соломе. Переваримость всех питательных веществ камыша более высокая. На кормовую единицу расходуется 2 килограмма камыша, а пшеничной соломы — 4,5 килограмма. Себестоимость одной тонны силоса из камыша почти в два раза ниже, чем из кукурузы и подсолнечника.
— Что ж, убедительно. Весьма даже, — заметил Дубов. — Факт всесилен, как говорится… А другие корма?
— Есть кое-что о водной растительности, — Кутейников опять потянулся к папке с бумагами. — Тоже интересное получается сравнение. В наших озерах полно элодеи, роголистника и телореза. Оказывается, они очень богаты нужными скоту микроэлементами. А использовать их можно в свежем виде, готовить витаминную муку, силосовать вместе с другими кормами… Так что будем агитировать. Сделаем плакаты, каждый в нескольких экземплярах.
— Допиши еще про веники, — сказал Дубов. — Ветка березы по переваримости питательных веществ мало отличается от лугового сена… И про болотные кочки еще, про хвойную лапку.
— Так ты все знаешь! — удивился Кутейников. — А я думал Америку открыть.
— Тоже искал в журналах и книжках… Дай-ка мне свои листочки. Попробуем в типографии размножить эту агитацию. Для всего района. Подключим газетчиков. Чтоб с выдумкой, внимание людей привлекало.
— Тогда другое дело, — Кутейников улыбнулся своей извечной виноватой улыбкой.
