Вот оно, конкретное, важное позарез дело, и он, Рязанцев, причастен к нему. Разве мог он предполагать, когда учился в институте, сдавал зачеты и экзамены, корпел над чертежами, ездил в учебное хозяйство на практику, — разве мог он тогда предположить, что его первым серьезным делом, как инженера, будет не механизация полеводства и животноводства, не организация работы колхозной техники, а спасение маленького озера. Еще только начали, еще валяются в беспорядке трубы по трассе, но Рязанцев был уверен в успехе. Вода обязательно пойдет в Кругленькое. Ее хватит напоить и озеро, и поливное поле, где уже снят первый укос сена, и еще одно поле, перепаханное за одну только ночь и только ждущее влаги. Вот почему главный инженер колхоза сейчас как мальчишка, впрочем, он и есть мальчишка, прыгал на одной ножке у своего детища, а потом кинулся под брызги ревущей волны и встал там, раскинув руки.
— Дурачок! — определил поведение инженера Егор Харитонович. Он внимательно оглядел самодельную насосную станцию, — искал, к чему бы придраться. — На вход сетку поставить надо, а то всех карасей перекачаете.
— Без тебя догадались! — не очень любезно отозвался Костя Петраков. — Шел бы ты своей дорогой.
— Ну-ну! Догадливые! — проворчал Басаров и подался вдоль труб.
Соединительных муфт не было, трубы просто приваривали одну к другой. Глянув на работу Сергея, младшего брата Кости Петракова, недавно приехавшего с курсов, Егор Харитонович презрительно сплюнул. Ну и сварка! Шов корявый, рваный.
Так по трубам Басаров добрел до того места, где шла основная работа. «Беларусь» лопатой сбивал неровности почвы. Другим трактором с помощью проволочной петли выдергивали пеньки. С десяток человек азартно работали топорами, пробиваясь сквозь густые заросли тальника. Девчата оттаскивали коряжистые ветки. Самые сильные были поставлены на подноску труб к месту сварки.
— Поздненько встаешь, Егор Харитонович! — закричал Басарову Глазков.
Алексей был голый по пояс, такой же потный и грязный, как и другие. Всегда аккуратно зачесанные волосы болтаются на лбу мокрыми сосульками.
— От сна, между протчим, еще никто не помер, — изрек Егор Харитонович. Он хотел добавить что-нибудь язвительное по поводу ударного строительства, но Глазков не дал ему договорить.
— Я же предупреждал тебя, что нынче к вечеру сделаем, а ты не верил! — радостно кричал Алексей, будто Басаров стоял не рядом, а бог весть где. — Мы рассчитывали на молодежь, комсомольцев, но видишь, даже мой батя приплелся. Сварка вот держит. Слышишь, Егор Харитонович, сварка!
— Да слышу я, чего надрываешься, — отозвался Басаров. — За такую сварку руки надо отрывать.
— А что делать? Может, возьмешься? Так и быть, оплатим работу в тройном размере, — Глазков намекал на вчерашний приход Басарова в контору.
— Умный ты человек, председатель, а глупости городишь, — разозлился Егор Харитонович. — На хрена мне твоя тройная плата! Не знаешь ты Егора, а Егор, между протчим…
Не договорив, Басаров решительно направился к сварщику.
— Ну-ка, Серега, спец-огурец!
Кто был поблизости, бросили работу и подошли, зная, что Егор Басаров обязательно устроит какое-нибудь представление. Но ничего такого не случилось. Егор Харитонович стал неузнаваемо серьезен, нахмурил неказистые брови. Молчком отнял у смущенного Сергея рукавицы, примерился к щитку, взвесил в руке держатель электрода… Хорошую выучку прошел Басаров в азиатских песках и сибирской тайге. Не прерываясь засияло, забивая солнечный свет, пламя сварки. Шов на стыке труб лег ровный, густой и плотный.
— Уже? — удивился Глазков, когда Егор Харитонович поднялся и потянул провода сварочного аппарата на новое место.
— А что? Егор трепаться не любит, — напомнил Басаров и закричал: — Шевелись, мужики, не допускай простоя!
Стараниями Кутейникова обед был устроен здесь же, на поляне в тени берез. Из деревни привезли две фляги молока, только что испеченного хлеба, вареного мяса. Улыбаясь, Николай Петрович ходил от одной группы к другой и ласково приговаривал:
— Больше ешьте, работнички, сил еще много понадобится.
— Николай Петрович! — закричали ему. — Зачем музыку выключил? Пусть играет.
— Это мы с удовольствием, — отозвался Кутейников и поковылял к машине, где располагалось все радиооборудование. И опять грянуло по лесу «День Победы». Слушая песню, Егор Харитонович забыл про еду, затих и только часто-часто моргал влажными глазами. Пашка, сидевший рядом, засмеялся.
— Не смей! — с необычной интонацией в голосе заметил ему отец. — Нельзя тут смеяться, Павел… Это дело, между протчим, святое…
С полчаса после обеда народ нежился в тени, а потом вдруг, будто кто подал команду, поднялись все и пошли по своим местам. Работалось дружно и весело, каждому хотелось показать ухватку и чем-то отличиться. Ловкому — ловкостью, сильному — силой, веселому — веселостью.
Солнце уже садилось, когда был сварен последний стык. Егор Харитонович отбросил щиток, с натугой распрямил спину и затряс онемевшими пальцами.
— Все, что ли? — облегченно спросил кто-то.
