— Итак, пхе, все три женщины рассказывали тебе о продаже девчат с мистическим ужасом, пхе? — Кинчев на ходу курил и оттого произносил слова невыразительно и будто бы даже нехотя.
— Я не знаю, как это — мистическим, — не согласился Тур. — И не говорил об ужасе. Просто все они боялись.
— Кого? Свинаренки твоего там, в Трудовом, и след давно простыл. Кого ж им еще бояться-то? А?
— Мне некогда было расспрашивать. — Борис оглянулся. На улице — пустынно. Тьму рассеивал только неровный желтый свет из окон. Снегопад прекратился, стало тихо, только ветер обдавал лица свежим некрепким морозцем.
— Там, пхе-пхе, был еще кто-то… О ком не говорили. Ни тебе, ни следственным органам.
— Да брось ты уже свою папиросу! Достал! Никого там подозрительного не было. Только тот плюгавый, в черных очках. Крис.
— Крис? Ты не говорил, что он — Крис.
— Ну, забыл. Да это, наверное, и не имя, а так… кликуха.
— Все может быть. А вон уже и наш дом. Пхе-пхе… Крис…
— Чуть не Кристина. Орбакайте.
— Как-как? Кристина Орбакайте? Или королева Кристина… — Кинчев бросил окурок в снег, не любил сорить в подъезде. И вдруг весело прибавил:
— Мне нравится твой Кирилл, есть в нем что-то правильное.
— Правильное? — изумился Борис.
— С точки зрения диалектического метода, — прибавил Кинчев. — Такой весь приличный, уверенный. Ничего — слишком. Ни хамства, ни культуры, ни образования. Все исключительно гармонично.
— Ничего себе! Губы толстые, чуть не треснут, прямо — вареники, а ты говоришь — ничего слишком, — рассердился Боря, но Виктор продолжал, словно бы обращаясь к себе самому:
— Все его действия и даже мысли легко понять и вычислить.
Они уже поднимались на пятый этаж панельной «малосемейки», где жил Виктор. Тяжело бухали толстыми подметками по никогда не мытым ступенькам, казавшимся сделанными из какого-то древнего грязно-коричневого мрамора — сплошь покрытые узорами пятен, которые каждый раз становились еще заметнее после небрежных подметаний. На площадке между вторым и третьим этажами — следы неряшливого пиршества: на подоконнике — обертка от чипсов, ореховая скорлупа и пустая двухлитровая бутылка из-под пива, под ногами — четыре окурка.
На третьем этаже им навстречу попался сантехник-философ Эдуард Семенович Путяев, трезвый, как стеклышко. Вежливо поздоровавшись, прошел мимо в поэтической задумчивости, но со следующей площадки крикнул:
— Виктор Андреич, ты спешишь? Разговор есть. На минутку.
Оба с разных сторон вернулись на третий этаж.
— Я насчет убийства, — без обиняков начал Семеныч. — Подумал, может, это поможет как-то…
Кинчев смотрел на него внимательно, и сосед-сантехник понизил голос:
— Вспомнил я тут. Насчет дизайнера киевского. Он все время слишком много говорил. Вот станет над душой, когда ты работаешь, и базарит, базарит, базарит… Словно нарочно отвлекает от чего-то, сбивает… как будто хочет рассеять внимание. Ты тут с трубой какой-нибудь возишься, а он: ду-ду-ду, ду-ду-ду. Достал!
— Зачем?
— А вот этого я уж не знаю.
— Может, просто — болтун.
— Да я тоже так думал сначала, он же почти со всеми так. А потом замечать стал: он и сам устает от этого.
— И о чем же говорит?
— Да про что угодно! Лишь бы говорить. Вот, помню, завелся про винтажные вещи. Модно, мол, в доме их иметь. Вчера они были дешевым массовым товаром, а сегодня — сокровище несказанное. Типа, не знаю ли я бабок местных, чтобы перекупить у них «ретро» какое. Не хватает в интерьере.
— Ну и нашлись бабки такие?
— Да кто их искал! Я же говорю, трепались только. На поэзию перешли. Спрашивает: а в стихах винтаж встречается? Говорю: сколько угодно! Только называется это по-другому. Постмодернизм! Ну, поспорили насчет этого…
— А что ты делал в это время? Когда о модернизме говорили?
— Да не помню уже… Хотя… Постой-постой! Это ж я как раз тогда тот злополучный унитаз устанавливал, который барахлил потом как-то странно…
— В чем же странность выражалась?
— Да ни в чем! Работал он нормально. Только хозяйке мерещилось что-то, булькает, мол, как-то странно, необычно. Баба с жиру бесится, вот и выдумывает! Делать-то нечего.
— Ей и правда делать нечего?
— Естественно. Только музыку с утра до ночи слушает да указывает всем, что делать.
— Ясно. Ну, спасибо, Семеныч. Будет время, зайду, потолкуем еще…
— Бывай…
— До свидания.
Виктор двинулся вверх, к терпеливо ожидавшему Боре.
— Нда-да, теперь еще и архитектор… Интересные люди Ярыжского окружают. А вот его женушка… — Кинчев достал ключ и начал тыкать им в не видимую в полумраке скважину. — Ч-черт, темно, как… Как всегда… Вот, попал… Его женушка, Ольга Владимировна — непредсказуемая особа. Проходи вперед, я запру… С нею мужчины чувствуют себя настоящими самцами. Более того — самцами — и никем больше. Интеллект убивает начисто.
— Так она ж самая настоящая самка, вот и мы чувствуем себя возле нее… такими. Что б ей пусто было! Просто голову теряешь, когда она… рядом.
— Ну, это ты так себя чувствуешь.
— А ты?
