Развитые Конструкты потребляют энергию в промышленных масштабах. И если сейчас томашовский Конструкт, скорее всего, откатился на первый ранг — а он откатился, раз уж столько времени простоял без хозяина — то, например, сфер с убитого мной монстра второго ранга ему может хватить на пару дней. Однако, когда я его раскачаю Конструкт, то основной заботой будет обеспечить бесперебойное питание. Он ведь будет жрать сферы десятками в сутки, если не найти иные источники. Потерять мощности из-за отсутствия ресурсов — более чем досадная неприятность. Это уже настоящая катастрофа.
Мой новый товарищ американского происхождения попрощался со мной, едва мы сошли с поезда. Билл Дигриаз же покинул вокзал не один. Я видел его ковбойскую шляпу и дорожный плащ на перроне, где барон обнимал розовощёкую Аннушку, увлекая проводницу куда-то в город. Шустрый малый, конечно. Его совершенно не смущало обручальное кольцо на пальце красавицы. В отличие от меня американец никакой предвзятости по этому поводу не испытывал. Ну, это его жизнь и его мораль. Мне с ним детей не крестить.
Я искренне полагал, что наши дороги разойдутся в Минске. Дигриаз показался человеком импульсивным, ветреным. Из тех, у кого семь пятниц на неделе, и если он кому-то должен, то обязательно простит. Однако, когда я прибыл на вокзал, чтобы успеть на поезд до Кобрина — американец ждал меня на перроне.
— О, май жадний друг! — расплылся в улыбке барон, заметив меня. — Рад вас снова видеть! Я взьял на себья смелость и купить вам кофе!
Он держал в руках упаковку с двумя стаканчиками.
— Нет ничего чудеснее, чем ехать в путь с ароматный кофе! — подмигнул мне Дигриаз. Я взял стаканчик, благодарно улыбнулся. Что ж… Американский барон не самая плохая компания.
У меня в кармане ещё лежала его короткая рукопись, с историей про голодных бледных людей, пьющих кровь у красавиц, а потом занимающихся с ними страстным сексом. Какая-то очень странная литература, но фонило от неё Эхом — будь здоров. Я даже предложил Биллу приличную (по моим меркам) сумму за эту историю, но барон отмахнулся, рассказав, что уже издал повесть в каком-то журнальчике и ему просто жаль её выбрасывать.
Тем лучше для меня. Пока едем, может, смогу выудить у писателя ещё парочку рукописей. Ему хорошо и мне полезно. Потому что эффекты Эха в этом мире почти не использовали. Даже у антиквара Петра Васильевича Гордеева мой талант слышать осколки творческих душ в предметах был нужен исключительно для определения подлинника. Да, здесь уже знали об усилении магических свойств, когда использовался предмет известного мастера. Потому за некоторыми умельцами просто гонялись, выкладывая немыслимые суммы за их работы. Однако при этом местные артефакторы (да и не только) ещё не связывали эффекты усиления чар именно с творческим потенциалом. Полагались на магические свойства металлов, пробуждённые мастерами в процессе создания. И были частично правы: такой материал действительно выводит Эхо в слышимый местным чародеями диапазон. Но оставшийся им всё ещё был неизвестен. И этим я собирался воспользоваться.
И даже когда они выйдут на новые частоты — у меня ещё будет время, так как практичность применения Эха будет в первую очередь использована для боя. И одно дело использовать в сражении зачарованный фамильный клинок. Или даже брошь, на которую можно замкнуть пару аспектов. Всё логично и просто. Но Эхо есть и у других вещей, с которыми в битву не полезешь. У резной скамьи, например, или и у статуи древнего воина, или же у картины с кувшинками. Причём последняя может дать энергии гораздо больше дорогущих артефактов от оружейников.
Так что искусство для меня — не пустой звук, а всецело практичное применение. И писатель под рукой — ценное приобретение. Именно поэтому я остановился у небольшого лотка на перроне. Пожилой мужчина в огромных очках торговал картинами. В основном сельские пейзажи, парочка военных полотен.
— Почём? — спросил я. Продавец оживился, поднялся с раскладного стульчика.
— Вот эти по пятьдесят, вот эти по сто. Эти вот по двадцать пять.
По сто я отмёл сразу. Пустышки. Уровень Эха минимальный, возможно, художник не старался, или же просто не горел. Красиво, батально, ярко, но бездушно. А вот одна картинка источала энергию прямо запредельную. На ней был изображён рыжий котёнок, зевающий в открытое окно, за которым бежала среди зелёных лугов ярко-синяя речка.
— Эта? — указал я на картину. Художник нахмурился. В нём боролась жадность и нежелание продавать дорогую сердцу вещь.
— Пятьдесят… — выдохнул он.
— Дорого, — безжалостно заявил я, хотя готов был согласиться сразу, и отвернулся.
— За сорок отдам! — почти всхлипнул мужичок, которого явно нечасто тут вообще беспокоили покупками.
— Беру.
Отсчитав сорок рублей, я бережно забрал картину. За всё это время изумлённый Билли не проронил ни слова. Стоял рядом да с видом знатока разглядывал полотна. Но когда мы сели в вагон, он, наконец, спросил:
— Но, май друг, почему именно она? Там была такая яркая осень! Вондерфул!
