Словом, случилось так, что судьба легким движением руки поставила Шарлотту лицом к лицу с князем: несомненно, вначале долго подводила их к этому шаг за шагом, незаметно для сознания, и в конце концов одарила необыкновенной свободой, близкой к идеалу, ибо магическая паутина соткалась сама собой, без всяких усилий с их стороны, чуть ли не вовсе без их участия. Но при всем этом пробивался через окутывающее их ощущение безопасности тот тихий предостерегающий голосок, к которому князь прислушивался накануне своей свадьбы, прислушивался с беспокойством совсем иного рода. Не раз и не два с тех пор ему слабо слышался этот голос, говоривший о том, отчего он все никак не умолкает; но сейчас его негромкая музыка внезапно загремела, наполняя собою комнату. А причина тому была очень проста, и князь успел с нею сжиться, не прошло и четверти часа: новообретенная истина о полной их безопасности стала для этой музыки как нельзя более удачным вместилищем, давая ей неограниченный простор, но в то же время обволакивая ее бережно и мягко, словно бы восхитительно пухлой пуховой периной. В то утро в парке все-таки не обошлось без тщательно скрываемого отголоска гнева и сомнения, тогда как сегодня та же тема звучала подчеркнуто уверенно. Для того Шарлотта и пришла, чтобы подчеркнуть эту уверенность, и если даже начала не с этого, вскоре цель ее визита неудержимо дала о себе знать. В этом был смысл вопроса, заданного Шарлоттой, как только они остались одни, хотя в тот момент князь уклонился от ответа, словно не вполне ее понял; в этом был смысл всего, вплоть до продуманной эксцентричности шаткой колымаги и продуманной убогости бесцветного платья. Эти чудачества помогли ему обойти более насущный вопрос. Можно было покамест поинтересоваться, что стало с ее собственным экипажем и почему она не воспользовалась им в такую погоду.
– Это как раз из-за погоды, – объяснила она. – Просто захотелось почувствовать себя так, как раньше, когда я могла делать все, что хочу.
Сказаны эти слова были с такой прямотой, что князь сразу увидел, насколько они правдивы; но все-таки эта правда немного озадачила его.
– Разве тебе нравилось мотаться по городу с такими неудобствами?
– Сейчас мне кажется, что тогда мне все нравилось. По крайней мере, приятно снова испытать прежние ощущения, – сказала она, стоя у камина. – Они возвращаются… возвращаются… Все возвращается, – продолжала Шарлотта. – А впрочем, – закончила она, – тебе это тоже знакомо.
Он стоял рядом с ней, руки в карманах; но смотрел не на нее. Он упорно смотрел на чайный столик.
– Ах, мне не хватает твоего мужества. И потом, – рассмеялся князь, – по-моему, вся моя жизнь проходит в двухколесных экипажах. Но тебе, должно быть, ужасно хочется чаю, – поспешно прибавил он, – позволь, налью тебе чашечку покрепче.
Он занялся чаем. Шарлотта уселась на пододвинутый им низенький стул там же, где стояла, продолжая говорить, а он подавал ей то, чего ей хотелось. Он ходил взад-вперед, налил и себе чаю, время шло, и становилось все яснее, что Шарлотта пришла сюда с вполне осознанной целью нечто сообщить – как бы отобразить это нечто на четком циферблате ситуации. Однако же создавалось впечатление, что разговор ведется на самом высоком уровне осмысления, в холодной разреженной атмосфере тончайших различий, глубочайшей искренности, величайшей философичности. Не столь существенно, что за факты отбирались и тщательно выстраивались по ходу обсуждения; пока важнее было вместе понять, как им надлежит действовать дальше. А для этого как раз нынешняя встреча могла оказаться в высшей степени полезной.
– Дело не в том, что тебе не хватает моего мужества, – сказала Шарлотта. – Скорее, я думаю, тебе не хватает моего воображения. Если, конечно, в итоге не окажется, – прибавила она, – что тебе не хватает моего интеллекта. Но этого я не стану бояться, пока не увижу собственными глазами. – И тут она повторила свои же слова, но на этот раз более недвусмысленно: – Впрочем, ты и сам знал, ты сегодня знал, что я приеду. А уж коли ты это знал, значит, ты знаешь все.
Так говорила Шарлотта, а если князь даже и теперь не уловил ее мысль, так, может быть, оттого, что она снова предлагала ему ту благообразную, выжидательно-доброжелательную личину, которую он представил ей на обозрение в прошлую знаменательную встречу и впечатление от которой она, можно сказать, носила с тех пор на шее, точно драгоценную медаль – пускай не освященную благословением папы римского. Как бы то ни было, сейчас она снова заговорила о себе, и оба ни словом не упомянули свой предыдущий многозначительный разговор.
– А главное, – сказала Шарлотта, – все это так романтично.
– Что, пить со мной чай у камина? Ну, на это, я думаю, даже моего интеллекта хватит.
– О, дело не только в этом. А если я провела сегодняшний день лучше, чем ты, так это, наверное, потому, что я, если вдуматься, на самом деле храбрее тебя. Понимаешь, тебе скучно с самим собой. А мне – нисколько. Нисколько, нисколько, – повторила она.
