Шарлотта улыбнулась, как будто ее саму насмешил столь смелый образ, но для князя все это, видимо, все-таки было важно, и она снова заговорила серьезно:
– Это очень странно, если хочешь, но мы с тобой невероятно одиноки.
Он продолжал рассеянно ходить по комнате, но временами снова останавливался перед ней с какой-то смущенной непринужденностью, держа руки в карманах. Так он стоял и при ее последних словах, которые заставили его запрокинуть голову и уставиться в потолок, словно обдумывая что-то.
– А как ты скажешь, чем ты занимался весь день? – спросила тем временем Шарлотта. Тут он снова перевел на нее взгляд и все свое внимание, а она пояснила свой вопрос: – Я хочу сказать, когда она вернется. Вернется же она когда-нибудь? По-моему, нужно, чтобы мы говорили одно и то же.
Он снова задумался.
– Но не могу же я притвориться, будто со мной было то, чего не было.
– О, чего именно не было? Нету сейчас?
Ее вопрос прозвучал, пока они стояли лицом к лицу, и прежде чем ответить, князь пристально посмотрел ей в глаза.
– В таком случае нужно, по крайней мере, делать одно и то же, иначе выйдет слишком уж глупо. Похоже, придется нам вступить в сговор.
– Да уж, похоже на то! – Ее брови, плечи взлетели вверх, словно его слова сняли камень с ее души. – О большем я и не прошу. Придется нам вступить в сговор. Видит бог, они-то поступают именно так!
Итак, он наконец понял, и, казалось бы, его согласие решило дело. Но все-таки это, видимо, было для него чересчур, и князь вдруг спустился с небес на землю, совершенно неожиданно для Шарлотты.
– Беда в том, что я их совсем не понимаю и никогда не пойму. Я и раньше не понимал, но думал, что научусь. Я очень надеялся, и поначалу казалось, Фанни Ассингем сможет мне помочь.
– О, Фанни Ассингем! – сказала Шарлотта Вервер.
Ее тон удивил князя.
– Ради нас она готова на все!
На это Шарлотта вначале ничего не сказала, как будто потому, что слишком много чувствовала. Потом снисходительно покачала головой:
– Ей нас не понять.
Князь на минуту задумался, словно искал выход из положения.
– В таком случае она готова на все ради них.
– И мы тоже, но от этого не легче. Она уже сломалась. Мы выше ее понимания. На самом деле, мой дорогой, – прибавила Шарлотта, – Фанни Ассингем вообще не имеет значения.
Князь снова колебался:
– Разве только, чтобы позаботиться о них…
– Ах, – немедленно отозвалась Шарлотта, – разве это не наше дело? Только наше и ничье другое? – В ней словно вдруг вспыхнула гордость за эту привилегию и в то же время долг. – По-моему, нам не нужна ничья помощь.
В ее словах слышалось благородство, которое ничуть не становилось хуже из-за того, что проявлялось таким необычным образом; искренность Шарлотты проглядывала сквозь причудливые формы, какие волей-неволей принимали все их старания оберегать отца и дочь. На князя это подействовало так, будто в нем самом лопнула какая-то непрочная пружина. Он и сам все время думал об этих вещах; привилегия, долг, открывающиеся возможности – из всего этого образовалась интонация, посредством которой князь намеревался доказать Шарлотте, что и он сознает свою ответственность в сложившейся своеобразной ситуации. Чтобы не выйти совсем уж круглым дураком, требовалось измыслить наконец какую-то идею, которая могла бы послужить ему руководством к действию. Именно такую идею предложила Шарлотта. Она опередила его, но поскольку ее вариант в своем неописуемом совершенстве не оставлял желать ничего лучшего, князь был на нее не в обиде. Он смотрел на Шарлотту, и лицо его медленно озарилось взволнованным пониманием; и в блеске этой, можно сказать, просветленности князь преподнес свой ответ, как не менее драгоценный дар:
– Они необыкновенно счастливы.
О, Шарлотта была с этим полностью согласна:
– Как в раю!
– Это самое главное, – прибавил князь. – Так что не имеет значения, если мы чего-то не понимаем. Кроме того, ты-то понимаешь достаточно.
– Может быть, я понимаю своего мужа, – подтвердила она после короткого молчания. – Твою жену – нет.
– У вас хотя бы общая нация, более или менее. Общие традиции, воспитание, вы из одного теста в смысле морали. Это сближает тебя с ними. А я, как ни старался найти у себя что-то общее с ними, находил все меньше и меньше. В конце концов начало казаться, что общего так мало, что и говорить не о чем. Ничего не могу с этим поделать: я слишком отличаюсь от них.
– Зато, – Шарлотта наконец произнесла самое важное, – не слишком отличаешься от меня.
– Не знаю… Ведь мы не муж и жена. В браке многое становится заметно. Возможно, если бы мы поженились, – сказал князь, – ты бы обнаружила, что нас разделяет пропасть.
– Ах, если все зависит от этого, – улыбнулась она, – то я в полной безопасности… Да и ты тоже. И притом мы уже не раз имели возможность убедиться, и даже говорили об этом друг другу: они очень, очень простые. Этому трудно поверить, – прибавила она, – но, когда уж поверишь, становится легче действовать. Я, по крайней мере, кажется, наконец осознала это. Я не боюсь.
Князь не совсем ее понял:
– Чего не боишься?
