Он снова прошелся по террасе, то и дело останавливаясь и задерживая взгляд, как и прежде, на чуть более насыщенных по тону участках размытых акварельных далей, обозначающих собою отдаленные кафедральные города. Добрую половину ночи в ушах князя отдавалось имя одного из них, с его огромным храмом, с его гостеприимством, с манящими на горизонте высокими башнями, с его английской историей и чарующим обликом, и имя его стало всего лишь другим, удобным названием для того обостренного ощущения полноты бытия, что трепетало сейчас в душе князя. «Глостер, Глостер, Глостер», – повторял он про себя, точно в этом слове наиболее полно выразился высочайший смысл всей его прошлой жизни. А смысл сводился к тому, что положение его по-прежнему оставалось неподражаемо гармоничным, и сия истина озаряла и князя, и Шарлотту своим ослепительным сиянием. Вся окружающая обстановка прямо-таки кричала об этом; о том же шептало, овевая их, нежное дыхание утра. Теперь Америго знал, для чего так терпеливо соблюдал столь безропотное послушание с самых первых дней своей женитьбы, для чего стольким поступился, для чего решился переносить такую невыносимую скуку; для чего, в каком-то смысле, продал себя и по собственной воле оказался в situation nette. На все пошел он единственно ради того, чтобы вот в эту минуту держать в руках свою… свободу – иначе не скажешь! – подобно огромной, идеально округлой сверкающей жемчужине. Он не строил тайных козней, не пускался на коварные ухищрения, он просто взял то, что было ему дано: чудесная, редкостная жемчужина сама упала ему в руки. Вот она перед ним, словно наяву, и сделалась еще больше, еще драгоценнее, когда из маленькой боковой двери показалась миссис Вервер. Молча она направилась к нему, и он шагнул к ней навстречу; фасад старинного здания был велик, и оттого их сближение как бы распалось на несколько этапов, постепенно овладевая сознанием. Лишь когда она подошла совсем близко, князь воскликнул свое:
– Глостер, Глостер, Глостер, – и еще: – Посмотри вон туда!
Она прекрасно знала, куда нужно смотреть.
– Да; не правда ли, он один из лучших? Там есть монастырь, не то колокольня, не то еще что-то… – И хотя губы ее улыбались, взгляд, обращенный к нему, казался почти торжественным в своем приятии судьбы. – Не то гробница какого-то из древних королей.
– Непременно нужно посетить древнего короля; совершенно необходимо «осмотреть» собор, – сказал князь, – мы должны изучить его вдоль и поперек. Ах, – вздохнул он полной грудью, – нужно как следует использовать такой случай! – И снова он заглянул в самую глубину ее глаз. – Сегодняшний день – словно огромная золотая чаша, и мы должны осушить ее вместе.
– Я, как всегда, чувствую то же, что и ты; поэтому я всегда знаю, что ты чувствуешь, хоть бы и за десять миль! Но помнишь ли ты, – спросила Шарлотта вдруг, – кстати о золотых чашах, помнишь ту красивую чашу, настоящую, которую я предложила тебе когда-то, давным-давно, а ты не захотел принять? Как раз перед твоей свадьбой, – уточнила она, воскрешая для него тот день, – позолоченная хрустальная чаша в маленькой антикварной лавке в Блумсбери?
– О да! – Но ее слова удивили князя, воспоминание потребовало от него легкого усилия. – Зловредная надтреснутая вещица, которую ты порывалась мне всучить при пособничестве жуликоватого еврея, понимающего по-итальянски! Надеюсь, – прибавил он с улыбкой, – ты не хочешь сказать, что и сегодняшний великолепный случай тоже с трещиной?
Разговаривали они, естественно, скорее тихо, нежели громко, поскольку на террасу, где они стояли, выходило множество окон, хотя и на порядочном расстоянии. От этого каждому слышалось в голосе другого нечто неторопливое и вдумчивое.
– Не слишком ли большое значение ты придаешь «трещинам» и не слишком ли их боишься? А я готова рискнуть, меня трещины не пугают, – сказала Шарлотта. – Я часто вспоминала ту чашу и маленького жуликоватого еврея. Интересно, удалось ему с ней расстаться? Он произвел на меня большое впечатление.
– Не сомневаюсь, что ты тоже произвела на него большое впечатление. Думается мне, если бы ты снова заглянула к нему, оказалось бы, что он хранит это сокровище специально для тебя. А что касается трещин, – продолжал князь, – вы, англичане, ты говорила на днях, как-то очень изящно их называете – «изъян внутри лютни»? Можешь рисковать сколько угодно, только не от моего имени. – Он произнес это очень весело, сохраняя обычную свою, лишь чуть-чуть дрогнувшую невозмутимость. – Я, как ты знаешь, привержен суевериям. Именно поэтому, – прибавил Америго, – я совершенно точно знаю, что нам повезет. Сегодня все приметы до единой на нашей стороне.
Шарлотта молчала, опираясь на парапет, обратив лицо в сторону головокружительного пейзажа, но в следующую минуту князь заметил, что глаза у нее закрыты.
– А я привержена только одному. – Ее рука лежала на теплом от солнца камне, и поскольку они стояли спиной к дому, князь накрыл ее руку своей. – Тебе, – сказала Шарлотта. – Я привержена только тебе.
