Мегги было приятно просветить подругу в пределах возможного, но скоро она сообразила, что пределы эти, если вдуматься, весьма ограничены, далее же начинаются бездны, недоступные пониманию славной леди. Да это и неудивительно, ведь даже сама княгинюшка, как мы знаем, лишь совсем недавно сумела измерить их глубину. Мегги ни на минуту не забывала, что полностью открыться нельзя даже такому испытанному другу, как миссис Ассингем; притом для нее самой процесс освоения неизведанной территории еще далеко не завершился. В настоящий момент можно было только сказать, что раньше эти сумрачные закоулки ее воображения были наполнены еще более непроглядной тьмой. Мегги бросила туда беглый взгляд накануне своего отъезда за город, но углубляться не стала. В тот день, да и в последующие дни, она узнала немного; вот разве лишь то удивительное обстоятельство, что кризис в их отношениях, существование которого в конце концов пришлось признать ее мужу, не ознаменовался сколько-нибудь заметными сдвигами в их «личной» жизни, и неизвестно было, надолго ли сохранится такое положение дел. Наутро после сцены в комнате Мегги у них состоялся еще один разговор с глазу на глаз по поводу вышеупомянутого кризиса, но очень недолгий и закончившийся довольно странно. Мегги попросту переложила все проблемы на плечи мужа. Он же поступил с ними так, словно ему вручили связку ключей или список покупок: внимательно выслушав все инструкции, аккуратно спрятал в карман. Полученные инструкции, казалось, никак не повлияли на его повседневное поведение, не сделали его ни более разговорчивым, ни более молчаливым. Плоды решительных действий княгинюшки пока что заставляли себя ждать. Словом, в тот раз, перед поездкой в посольство, князь получил от Мегги все, что она была в состоянии ему уделить, а на следующий день попросил еще, как будто за ночь она каким-то образом пополнила свои запасы, вид же имел при этом самый что ни на есть отрешенный и невозмутимый. Собственно говоря, если бы Мегги была способна отозваться о своем муже в вульгарных выражениях, она назвала бы его манеру нахальной, тогда как сам он, столкнувшись с подобным обращением со стороны другого человека, назвал бы его хамством. Сущность его тогдашней манеры можно было выразить так: поверь мне хотя бы из-за этого, если уж не хочешь поверить, исходя из общих соображений.
И слова Америго, и его молчание в эту минуту, казалось, подразумевали не больше, чем обычно в последнее время; но если бы Мегги не исключала так безоговорочно саму возможность того, чтобы он сознательно захотел причинить ей боль, она могла бы увидеть за его непоколебимым самообладанием ту дерзкую надменность, с помощью которой великие мира сего, люди того же класса и того же типа, что ее муж, всегда умеют восстановить нарушенный порядок вещей.
