– Так ведь причиной твоего отъезда буду тоже я, и даже еще больше, чем раньше. Я нисколько не сомневаюсь, что ты на такое способен, если вообразишь, что мне от этого будет какая-то польза, хотя бы маленькое удовольствие, как ты сейчас выразился, «продолжить в том же духе», – рассмеялась она. – Порадовать меня любой ценой – это я и называю принесением тебя в жертву.
Мегги перевела дух. Она заставила отца все сделать за нее, сама осветила ему дорогу, а он так ни разу и не назвал имени ее мужа. Это умолчание звучало громче самого резкого, самого неумолимого звука. И как-то в тон ему оказалось неожиданное выражение, появившееся на лице мистера Вервера, словно Мегги наконец созналась в чем-то, равно как и последовавший за этим вопрос:
– Думаешь, я не способен сам позаботиться о себе?
– Ах, но ведь в этом-то все и дело! Если бы не это…
Мегги умолкла. Всего лишь еще несколько мгновений они продолжали стоять друг против друга.
– Душа моя, если мне вдруг покажется, что ты начинаешь приносить меня в жертву, я тебе непременно об этом сообщу.
– Начинаю? – с горькой иронией переспросила Мегги.
– Для меня это случится в тот день, когда ты перестанешь доверять мне.
С этими словами, по-прежнему нацелив на нее стекла своего пенсне, держа руки в карманах и сдвинув шляпу на затылок, чуть пошире расставив ноги, мистер Вервер как будто принял боевую стойку, готовясь угостить ее еще одним уверением, которое, на его взгляд, все-таки следовало произнести, за неимением лучшего, прежде чем они переменят тему. Для Мегги это стало своего рода напоминанием – напоминанием о том, каким он был, обо всем, что он для нее сделал, о том, как много он значил для нее, о том, что он, помимо того, что был всегда идеальным папочкой, представляет собой в глазах обоих полушарий Земли; наверное, он хотел напомнить ей обо всем этом и – как это называется? – не без оснований. «Преуспевающий» бизнесмен, щедрый меценат, очаровательный оригинал, бесстрашный и своенравный, великий гражданин своей страны, самозабвенный коллекционер и непогрешимый авторитет в области изящных искусств – таким он был, и таким его сейчас увидела Мегги, пораженная внезапной мыслью: ведь все это тоже необходимо принимать в расчет, когда думаешь о нем, не важно, с жалостью или с восхищенной завистью. Он вдруг словно показался ей выше ростом. У нее и прежде не раз случались такие озарения, но никогда они не бывали такими яркими и почти укоризненными. Отчасти причиной тому его тихая молчаливость, неотъемлемая составная часть всех сторон его жизни – его успеха, его оригинальности, его скромности, его неподражаемого равнодушия к светскому обществу, его непостижимой неисчерпаемой энергии; возможно, именно благодаря этой своей особенности – тем более что в данном случае она являлась результатом сознательного усилия – мистер Вервер занимал в глазах дочери такое место, какого в собственных его глазах не занимало ни одно, даже самое бесценное произведение искусства. Несколько долгих мгновений впечатление Мегги становилось все сильнее, как это бывает с типичным ценителем древностей в тиши музейного зала при созерцании освященного временем экспоната, гордости всего каталога, украшенного табличкой с названием и датой. Просто удивительно, сколько разных качеств открылось ей в нем при этом внимательном взгляде. Он силен – это самое главное. Он уверен – уверен в себе всегда и неизменно, о чем бы ни шла речь. Почему-то особенно сейчас это качество представилось неотделимым от другого его свойства, которое ему не раз случалось доказывать – безошибочного чутья на все редкое и подлинное. Но что более всего бросалось в глаза – то, как он потрясающе молод; вот что венчало в ту минуту впечатление Мегги, да иначе и быть не могло. Не успела Мегги опомниться, как ее подхватило и вознесло куда-то ввысь сознание того, что он попросту великий, и глубокий, и возвышенный маленький человек, и что любить его с нежностью означает не больше и не меньше, как любить его с гордостью. И вместе с этим к ней пришло странное чувство внезапного и безмерного облегчения. Ее отец – никакой не неудачник и никогда им не будет; эта мысль очистила происходящее от всей налипшей мерзости, словно оба они вышли из своего испытания преображенными, но по-прежнему едиными, по-прежнему с улыбкой, в которой почти не было боли. Как будто новое доверие утвердилось между ними, и еще через минуту Мегги стало ясно, почему. Не потому ли, что на этот раз он и сам думал о ней как о своей дочери и в эти безмолвные секунды испытывал ее – в самом ли деле она плоть от плоти его и кость от кости? Ну а тогда, если она в самом деле не дитя слабости, вместе со своей маленькой и вполне осознанной страстью, на что только у нее не хватит сил? Эта мысль все росла, поднимала ее все выше и выше. Значит, и она никакая не неудачница, совсем даже наоборот; его сила – ее сила, ее гордость – его гордость, и оба они вместе порядочные люди и полностью в своем праве. И когда она наконец ответила ему, все это уместилось в ее ответе.
