– Как я могу говорить про «а не то»? К счастью, на самом деле есть именно «то», что есть. Если бы все было по-другому, – обстоятельно растолковала она, – тогда уж все было бы по-другому. – И снова прибавила, будто этого было недостаточно: – Я думаю так: если любишь чуть-чуть, тогда, естественно, не ревнуешь, а если и ревнуешь, так тоже только чуть-чуть, это не страшно. А вот если любишь глубоко и сильно, то и ревнуешь сильнее и, наверное, более жестоко. Но если любишь совсем уже без памяти, так, что и сказать нельзя, – вот тогда ты уже по ту сторону, и ничто не может стянуть тебя вниз.
Мистер Вервер слушал с таким видом, словно на эти возвышенные слова возразить ему было нечего.
– Стало быть, ты любишь именно так?
Мегги на целую минуту лишилась дара речи, но в конце концов ответила:
– Я совсем не об этом собиралась говорить. Но я и в самом деле чувствую себя «по ту сторону», и вследствие этого, – попыталась она пошутить, – наверное, иногда не вполне четко сознаю, на каком я свете.
В ее словах чуть приметно билась страсть, подобно тому, как какое-нибудь морское существо ныряет и нежится в волнах теплого летнего моря; это существо, созданное из блистающего сапфира и серебра, взлелеянное океанскими глубинами, беспечно скользит среди множества опасностей, ему неведомы безумие и страх, и оно просто не может пойти ко дну иначе как в шутку. Мистер Вервер смотрел застенчиво и как-то робко, словно изведанные его дочерью восторги самому ему очень редко случалось дарить или принимать от кого-нибудь в своей жизни. Он внезапно притих, точно пристыженный, и к тому же не впервые; впрочем, он, скорее, думал о том, чем судьба одарила ее, нежели о том, чего лишен он сам. Помимо всего прочего, кто, кроме самого мистера Вервера, мог знать, чего он лишен или не лишен? Во всяком случае, радуясь ее счастью, он, должно быть, чувствовал: пусть для него дни плавания прошли, все-таки перед ним море, его блеск, и плеск, и благоуханный воздух, и все это тоже дарит наслаждение. Значит, он еще не всего лишен. Пускай сам он не окунается в воду и даже не сидит на песке, а все-таки, можно сказать, дышит морским бризом. А кроме того, еще и знает – знает, что без него ничего бы этого не было; так о каких же лишениях может идти речь!
– Мне думается, я никогда не был ревнив, – промолвил он наконец.
И сразу же заметил, что Мегги услышала в его словах больше, чем он намеревался высказать. Она распрямилась, словно туго сжатая пружина, и бросила на него взгляд, выражавший, казалось, множество разных вещей, о которых она не могла говорить.
Но Мегги попыталась высказать по крайней мере одну из них.
– Знаешь, папа, по-моему, это ты у нас «по ту сторону»! Тебя ничто не может стянуть с небес на землю.
Мистер Вервер ответил ей дружеским взглядом, хотя на этот раз к нему невольно примешивалась доля серьезности. Возможно, мистеру Верверу тоже пришло в голову несколько разных вещей, которые можно было сказать в эту минуту, и еще больше – о чем лучше было промолчать. В конце концов он ограничился тем, что произнес очевидное:
– Выходит, мы с тобой два сапога пара. Стало быть, все в порядке!
– Ах, конечно, все в порядке!
Мало того что Мегги изрекла это со всей силой убежденности, она еще и подкрепила свои слова, решительно поднявшись с места, словно цель их маленькой прогулки была достигнута и оставаться здесь долее не имело никакого смысла. Они миновали прибрежные отмели и благополучно достигли входа в гавань. Но тут случилась заминка – единственное напоминание о том, что идти им приходилось против ветра. Отец остался сидеть. Получилось, что Мегги первой вошла в тихие воды порта и остановилась, поджидая, пока корабль сопровождения последует за ней. Все в порядке – значит все в порядке, что же он колеблется, как будто ждет еще каких-то слов? Он многозначительно смотрел ей в глаза, но она только улыбалась в ответ, улыбалась так упорно, что он, в конце концов, заговорил, не вставая со скамьи, откинувшись на спинку, запрокинув к дочери лицо и устало вытянув ноги, а руками ухватившись за сиденье по обе стороны от себя. Долго сражались они с неумолимым ветром, а Мегги все еще свежа, как ни в чем не бывало; долго сражались они с неумолимым ветром, а он, кого бури потрепали сильнее, лишь самую малость приспустил паруса. Но во время их затянувшегося молчания Мегги как будто звала его за собой, и он, пожалуй, уже почти приблизился к ней борт о борт, когда спустя еще минуту нашел наконец слова.
– Вот только чтоб я еще раз услышал, как ты обзываешь себя эгоисткой!..
Тут уж Мегги помогла ему:
– Ты этого не допустишь?
– Я этого не допущу.
– Конечно, ты всегда такой! Но это ничего не значит и доказывает только одно… Не важно, что это доказывает. В настоящую минуту, – объявила она, – я просто насквозь пропитана эгоизмом.
