У Фанни Ассингем было такое чувство, словно ее интеллекту поднесли громадное блюдо, нагруженное всевозможной снедью, и пригласили попировать всласть – такие многозначительные нотки пронизывали удивительную речь Шарлотты. Но в то же время Фанни отчетливо ощущала, что сразу наброситься на угощение – не говоря уже о том, что на это сейчас просто не хватит времени, – значило бы толкнуть руку дающего, смешать красиво разложенные деликатесы… в общем, выражаясь вульгарным языком, основательно насвинячить. Поразмыслив, она уцепила с блюда одну-единственную сочную сливу.
– И по этому поводу уже тебе приходится пускаться на разные ухищрения?
– Само собой разумеется, мне приходится пускаться на ухищрения.
– И князю тоже? Если он оказался в такой же ситуации?
– Право, я думаю, ему приходится ухищряться не меньше моего.
– И он тоже, – поинтересовалась миссис Ассингем, – наверстывает упущенное?
Вопрос сам собой сорвался с губ, словно она соблазнилась еще одним заманчивым кусочком на блюде. Едва он прозвучал, как Фанни поняла, что выдала свои мысли, которые пока предпочитала хранить про себя. Но ей тут же стало ясно, что теперь нужно стоять на своем любой ценой, и притом, чем проще действовать, тем лучше. А высшая простота – в смелости.
– Я хотела сказать: наверстывает, навещая тебя?
Но Шарлотта, как определила бы это ее подруга, и глазом не моргнула. Она покачала головой, но жест этот был изысканно-мягким.
– Он никогда ко мне не приходит.
– О! – сказала Фанни Ассингем, чувствуя себя довольно глупо.
– Вот так уж. А знаешь, могло быть совсем по-другому.
– По-другому? – Фанни все еще пребывала в недоумении.
На этот раз ее собеседница пропустила вопрос мимо ушей, задержав свой взгляд в дальнем конце комнаты. Там снова показался князь, все еще в обществе посла; их остановил какой-то старичок в военной форме, очевидно, высокий чин, весь увешанный орденами и медалями. Это дало Шарлотте время продолжить свою мысль.
– Он не был у нас уже три месяца. – И словно услышав наконец последнее слово своей приятельницы: – Да, «по-другому». Он устраивается по-другому. И я бы могла, в сложившейся ситуации, – прибавила она. – Просто нелепость, что мы с ним не встречаемся.
– Но сегодня, как я поняла, – заметила Фанни Ассингем, – вы с ним встретились.
– Да… Более или менее. Но я имела в виду, что в сложившейся ситуации я могла бы приезжать к нему.
– И приезжаешь? – спросила Фанни с почти неуместной торжественностью.
Шарлотта заметила излишний пафос и на мгновение приостановила орудийный огонь, то ли уловив серьезность момента, то ли найдя в нем изрядную долю иронии.
– Случалось. Но все это само по себе ничего не значит, – сказала Шарлотта. – Я рассказываю об этом только для того, чтобы ты поняла, как у нас обстоят дела. Впрочем, я говорю только о себе – дела князя меня не касаются.
– У тебя дела обстоят идеально, – объявила, подумав, миссис Ассингем.
– Я и не спорю. В общем и целом, видимо, так и есть. Я же говорю: я не жалуюсь. Просто приходится действовать соответственно.
– «Действовать»? – Несмотря на все старания, голос миссис Ассингем чуть заметно дрогнул.
– Дорогая, но ведь примириться с ситуацией – это тоже действие? Я примирилась. Тебе хочется, чтобы я сделала еще меньше?
– Мне хочется, чтобы ты поверила, что тебе очень повезло в жизни.
– Ты это называешь «меньше»? – спросила Шарлотта с улыбкой. – По-моему, с точки зрения личной свободы это, наоборот, больше. А впрочем, называй, как тебе нравится.
– По крайней мере, – нетерпение миссис Ассингем наконец взяло верх над ее самоконтролем, – по крайней мере, не следует придавать слишком большое значение своей личной свободе.
– Не знаю, что ты называешь «слишком»… Как могу я придавать этому больше значения, чем есть на самом деле? Ты сама очень быстро почувствовала бы то же, если бы полковник давал тебе столько воли. Ты ведь намного лучше меня знаешь все на свете, так не мне тебе объяснять, откуда берется такая свобода. Лично ты, само собой разумеется, – продолжала Шарлотта, – не нуждаешься в свободе и не страдаешь от ее отсутствия. Твой муж не обращается с тобой так, как будто ты значишь для него меньше, чем какая-то другая женщина.
– Ах, не говори мне о других женщинах! – Фанни уже, не таясь, ловила ртом воздух. – Неужели ты называешь совершенно естественную заботу мистера Вервера о родной дочери…
