Раньше Тальви сам приходил ко мне. Теперь решил не утруждаться. И раньше он все же давал мне короткую передышку. Теперь с этим было покончено. А что? Получил какое-то срочное известие и — вперед, подруга! Правда, зайти к нему он велел до того, как разобрал почту. Но вероятно, он этого известия ждал. Может, и помыться не успею. Это жаль. А ваши омлеты кушайте сами.
Ренхид погремел бронзовым кольцом, вделанным в ручку тяжелой дубовой двери, открыл и отступил в сторону, пропуская меня. Я ступила через порог, предполагая сразу увидеть Тальви. Но не увидела. Уже стемнело, и, хотя в комнате горели свечи, Тальви удалось заметить не вдруг. Он стоял в самом темном углу кабинета. Потому как это был кабинет и ничто иное. Стены, обитые кожей тонкой выделки с серебряным тиснением до резных дубовых панелей. Вся мебель в комнате — книжные полки, шкафы, секретер, кресло с высокой спинкой
— была из черного дерева. И большой письменный стол — тоже. Ни картин, ни статуй, ни трофеев войны и охоты. Штофные занавеси были задернуты неплотно, и сквозняк колебал пламя свечей в серебряных шандалах, тяжелых, старомодных.
Тальви стоял между конторкой и секретером, его лицо было скрыто в тени.
— Кстати, — сказала я от порога нахально-бодряческим голосом, — я все время забываю вернуть тебе книгу… — и вытащила «Хронику… «.
— Положи на стол, — отозвался он. Я повернулась к столу. Там стояла костяная шкатулка, лежали бумаги, еще какие-то безделушки…
У меня внезапно закружилась голова. И все поплыло перед глазами. Я помнила это ощущение, там, на площади… И попыталась отвернуться.
Не смогла.
Я сделала шаг. Другой.
Это были не бумаги, а листы пергамента, исчерканного словами на непонятном мне языке. А может, это был шифр. Истинные сокровища Севера… Поверх серебрилась цепь с крупным синим восьмиугольным камнем диковинной огранки. Четыре металлических цилиндра (какой-то сплав? ) разной длины и толщины, однако способные все вместе уместиться на моей ладони. И еще резная фигурка с мизинец вышиной — то ли кошка, то ли лиса. Забавная такая зверушка. Если не смотреть на ее морду. Иначе подобный оскал мог бы и напугать.
Я смотрела и смотрела, как смотрят дети в колодец, знают, что упадут и утонут, а все равно не в силах оторваться, зачарованные гибельной глубиной. Все во мне кричало: «Отвернись! Отвернись! «, однако ноги тяжело ступали по ковру.
По направлению к столу.
А затем словно мощная волна подхватила меня, вознесла, швырнула назад и со всплеском отхлынула. … Я лежу в постели и гляжу на темные балки под высоким беленым потолком. Все вокруг огромное — и эти балки, и окно с белой занавеской, и подушка, с которой сползает моя голова. Женский голос откуда-то из выси и дали напевает:
«Все, о чем ты мечтала, получишь сполна, И о чем не мечтала.
Назови свое имя», — сказал сатана Но я промолчала.
Перебивая этот голос, слышатся другие, мужские. Они что-то бубнят о таможенных пошлинах, мостовом сборе и о главной годовой ярмарке — той, что на Воздвиженье…
Женщина наклоняется, чтобы поправить подушку, и я вижу прекрасное лицо с темными глазами, так не похожими на мои… Глаза матери.
Это не все огромное — это я совсем мала! Это наш, пока еще наш городской дом в Кинкаре!
Всплеск!
Меня несут на руках, и не потому, что я так уж мала — мне лет шесть или семь, а потому что в пути я стерла ноги и не могу идти. А нам нельзя останавливаться. Но я — это не я. Кто— то другой цепляется за шею отца. Не моего отца. Ночь холодна, такие нередко сменяют собой изнуряюще жаркие дни… откуда я это знаю? Песок хрустел под ногами. Родители то и дело оглядывались назад, где черное небо лизали языки пожара, отсвет которого превращал окружавших нас людей в призрачные тени. Их было немало, таких, как мы, беженцев. Все они молчали, никто даже не плакал, слышалось только тяжкое затрудненное дыхание. И тем пронзительней прозвучал в тишине визг, опередивший топот копыт.
Чернобородые всадники, вылетевшие из-за холмов, страшно вопили и свистели, их кривые клинки сверкали в пламени пожара. Они настигали бегущих, и отставшие уже падали от их ударов. Отец передал меня матери, что-то крикнул, в общем шуме я не разобрала что, и тяжелым, усталым движением потянул меч из ножен. Я спрыгнула на землю, мать схватила меня за руку, и мы, спотыкаясь, побежали прочь. Затем надвинулся хохочущий всадник — сахарные зубы белели в черной курчавой бороде, и нас с матерью отбросило друг от друга. Каким-то чудом я устояла. Сколько-то времени я топталась среди мечущихся теней. Ни отца, ни матери не было видно. Всадники схватывались с теми беженцами, кто был еще в силах сопротивляться, на песке валялись недвижные тела. Внезапно какое-то дикое вдохновение охватило меня. Не чувствуя ни страха, ни боли в сбитых ногах, я бросилась к лежавшему рядом мужчине — кровь на его плаще с зеленым крестом казалась черной — и вырвала саблю, торчавшую из его груди.
