На подиуме сидела голая девушка. Ноги у девушки были тощие, хоть прыгай между ними, зад странно, корзиной, оттопыренный, а грудь большая, увесистая, две тяжелых желтых спелых дыни.
— Вашу мать, — бормотнул Бес сквозь зубы. — Вашу-у-у-у…
У голой девушки одна нога, согнутая в колене, стояла на табурете, и хорошо виден был округлый, нежный лобок с ярко-черными, жгучими, кудряво-перепутанными бешеными волосами. Тонкая старательно прорисовывала тонкой кистью эти жесткие, пружинные завитки. Потом тщательно вытерла кисть грязной тряпкой, взяла в руки уголь — и сделала обломком угля еще два, три завитка поверх масляного слоя.
Бес сглотнул соленую слюну. В пыльном классе-сарае сидели в основном девчонки. Два парня, видом на девчонок похожие — субтильные, нежнолицые, со сладкими губками и ясными глазками, — горбились за планшетами в углу, у окна.
— Вам кого? — надменно и жеманно пропела девочка, сидевшая ближе всех к Тонкой.
Бес оскалился победно.
— Ее, — его палец взрезал воздух, и искра от пальца молнией прошила душную пыль класса и ударила в Тонкую.
Тонкая не оторвалась от мольберта, от копирования кудрявой письки дынногрудой девицы.
— Ну-у-у… — выдохнула соседка Тонкой.
Нагая наглая девица на подиуме беззастенчиво, хрипло спросила:
— Отдохнуть можно? Перекурить?
Все задвигались, зашевелились.
И тогда Тонкая встала. Во весь рост.
А росту она была высокого. Да еще на каблуках.
И глядела на всех сверху вниз.
— Да! — крикнула Тонкая. — Можно!
Видать, она тут за главную была, без педагога-то.
И все зашебутились еще сильнее. Загалдели. Замелькали разноцветные тряпки — все стали вытирать руки, кое-кто в грязные тряпки сморкался, хохотал дико. Голая натурщица тяжело слезла с шаткого подиума, нашарила в кармане куртки, висевшей на спинке венского стула, пачку сигарет, подошла к окну, не стесняясь наготы своей дынной, не накидывая на плечи ничего; так стояла, курила, у двора, у весенней улицы на виду, и синевато-розовая, как испод перловицы, кожа ее медленно покрывалась гусиными, на сквозняке, пупырышками.
Бес, гремя берцами, подтопал к Тонкой.
— Ты…
Она была выше его, он это хорошо видел.
Прозрачнее, чистые глаза. Печальные. Как на старых картинах. На иконах. Да. На иконах.
Печальные и презрительные.
«Сейчас она меня толкнет. Пальцами — в грудь. Оттолкнет. И крикнет: проваливай!»
Надо опередить ее. Быстрей.
— Давно не виделись, — выдохнул Бес — и шагнул еще, и еще шагнул, и вплотную он уже стоит, и хватает ее в охапку, такую тонкую, такую хрупкую, такую…
«Сейчас сломаю…»
…и целует, целует крепко, страшно, жадно, на глазах у всего ледяно застывшего класса, и пыль застыла, она больше не летит золотыми искрами, и весна за окном застыла, и ветер застыл дешевой сигаретой в руке ледяной статуи, голой и розово-синей, перед распахнутым в смерть окном.
Когда губы отклеиваются от губ, он удивленно видит — она не возмутилась, не огорчилась. Рука не поднимается для пощечины. Глаза… глаза…
Смеются! Ура!
— Я вас люблю, чего же боле, — язык не слушается Беса, — что я могу еще…
— Ой, Настька! О-о-о-о-ой! Ты и не говорила, что у тебя…
Сквозь хохот и выкрики ее сокурсников он, держа свое лицо слишком близко от ее лица, сказал:
— Я Осип. Меня мои зовут Бес. А ты?
— Ах ты, Бес, — сказала Тонкая очень тихо, и он услышал нежный нервный жар, исходящий от радостно загнутых вверх кончиков ее мягких и вкусных губ. — Никакой ты не Бес. Ты — Ося.
Они говорили очень тихо. Никто не слышал их.
— Поцелую тебя еще раз? — спросил он.
Его раскосые глаза, темные бешеные сливины, плыли, текли мимо ее глаз, опять возвращались, кружились.
— Поцелуй, — сказала она.
И голову откинула. Чтобы — удобнее.
Так они увиделись. И так поцеловались.
Потом они целовались много, много, много раз. Везде, где угодно. На чугунном парапете фонтана на площади Минина; на кремлевской стене, откуда время от времени прыгали самоубийцы и по неосторожности сваливались вниз, в газон, малые дети; на жарких улицах города, влипая каблуками, подошвами в плавящийся, кажется, сладкий, приторный асфальт; на Откосе, в виду большой холодной реки, блестящей, как начищенный наждаком широкий противень; в трамвае или автобусе, среди потной толкотни и возмущенных шиканий и смешков пассажиров: «Распустили молокососов!.. Порнография всюду!..»; в дешевых маленьких кафе, где пекли блинчики с вареньем, пирожки с зеленым луком, пахнущие детством и дачей, и наливали кофе в чашечки маленькие, как речные ракушки-беззубки; везде, везде, где их настигала на бегу, в бесконечном полете яростная нежность, обнимались и целовались они, — и смеялись от радости быть вместе, чувствовать желанные тела, щеки, губы и зубы друг друга, и выдыхали друг в друга весь воздух юной, первой и последней любви — до конца.
Тонкая спрашивала Беса: ты что делаешь? Учишься? «Нет». Работаешь? «Нет». Так что же ты делаешь-то, пытала она его, что? Он уходил, ускользал глазами от этой пытки, от этого практичного, обывательского допроса. Лучшим ответом, он знал, был поцелуй.
