Поздно. Ее уже отшвырнули в сторону: цыц, стой и гляди, да не убегай, сучка, иначе догоним и вмажем, хуже будет, а вот наблюдай, глазенки пошире растопырь.
Главарь близко подошел к Бесу, так близко, что его грудь под грязной рубахой похотно, зверино коснулась груди Беса.
— Ты скин? — жестко кинул он Бесу.
И мотнул башкой на уже отросший Бесов ежик.
Бес кивнул:
— Скин.
И улыбнулся.
— А почему ты не бритый?! — взвизгнул главарь.
Бес пожал плечами. Поглядел через лысые головы парней на Тонкую. Тонкая стояла рядом. И — слишком далеко. Так далеко. Так…
— Потому, — пожал Бес плечами.
Они навалились все разом. Тонкая не успела заметить, как и кто повалил его на дорогу. Били жестоко, умело. Били ногами. Кто-то кулаками под ребра совал. Но ногами было удобнее.
И били ногами — в лицо.
— Ой, — говорила Тонкая сама себе, — ох…
И зажимала рот рукой, чтобы не закричать.
А потом оторвала, отодрала ладонь от рыдающего рта. Завизжала, и визг ввинтился в уши бьющих:
— Спаси-и-и-ите! Помоги-и-и-и…
— Сунь ей, чтобы не вякала, — бросил через плечо главарь, поднимая ногу в туго шнурованном берце для удара.
Лысый его кореш вразвалку подошел к Тонкой, размахнулся — и — не ударил ее. Белые, яркие, бессмысленные глаза под голым лбом наткнулись на ее широкие зрачки, соленые озера. Кулак замер в полете. Разжался. Бритый парень помацал грязными пальцами Тонкую по щеке.
— Карапузечка, — отчего-то странно, сусально вывернул он выпяченными, как у негра, губищами.
И опять отшагнул к своим, к жертве.
— Не бейте его! — задушенно крикнула Тонкая.
Лысые нудно, старательно продолжали бить Беса. Тонкая слышала влажное, сытое хряканье, чмоканье ударяемой, побиваемой плоти: ч-к, ч-к, ч-к. Она скосила слепые, налитые щиплюще-водочными слезами глаза и хорошо, ясно увидела, как нога главаря размахнулась, пятка назад, потом острое, в дырявой штанине, колено вверх, и носок — твердый, как черная гиря, как нос бомбы, летящей из самолетного люка, увесистый носок пыльного, в ляпах засохшей грязи, берца — а! нет! не надо! не-е-е-ет! — в лицо — Бесу.
Хр-р-р-р-ряск!
Его лицо лежало на щеке, в пыли, и оно на миг показалось Тонкой катящейся тарелкой: поставили измазанную ягодами тарелку на фарфоровый обод, толкнули — и покатили.
И кто-то пнул в катящуюся тарелку берцем.
Хр-р-р-рак!
Фарфор, ты раскололся. Ты-ы-ы-ы-ы…
Нос был. Носа — нет. Красная дыра. Красные потеки по лицу. Красные, синие. Почему — синие?! Почему?!
Красные — кровь, понятно. А синие?! Зачем синие?! Почему синие?!
Тонкая осела на дорогу, в пыль. Грязь выдубило солнце. Острый ком грязи воткнулся ей в ягодицу, в голую кожу, под трусики. В стыдное место.
В место, которое… так… любил… це-ло…
…в живот ее пнули. Откатили.
— В бессознанке телка, — выплюнули над ней, в нее.
Она лежала на боку, подобрав под себя ноги и руки. Скрючилась. Защищала руками и ногами живот. Себя. То, что еще тайно для нее самой жило в ней.
…услышала еще плевок.
Больше не чавкало. Не хрустело.
Отдаленный, как с небес, гомон грубых голосов. Кажется, смеялись.
Перед закрытыми веками вспыхивали, обнимались и расползались синие и красные круги, кольца, стрелы.
Тонкая разлепила соленые ресницы. Она была жива, и это было странно.
Она посмотрела на Беса — он пошевелился. Да, тоже жив.
Пока — жив.
«За „пока“ бьют бока», — вспомнилась ей детская дурацкая присказка.
— Ося, — поползла она к нему, не разгибая скрюченного позвоночника. — О-о-о-ося-а-а-а-а…
И он тоже протянул к ней руки.
Они оба лежали скрюченные в пыли, на дороге нищего грязного предместья, и она подумала: как раздавленные жуки. Червяки.
«Человек — червяк… Человек — не червяк… Кто такой человек?..»
— Оська, они тебя…
Она с ужасом ощупывала пыльными трясущимися пальцами его красное, липкое, будто вареньем вымазанное, вспухшее, лиловое лицо. Без носа.
Вместо носа зияла дырища.
Лысый вожак хорошо, точно ударил. Нос вдавился в череп, глубоко. Нос — провалился.
Тонкая поняла, что она провалится сейчас в липкую тьму.
— А-а-а-а! — закричала она, чтобы с макушкой не провалиться.
Чтобы остаться здесь. На земле. На грязной подсохшей на колючем солнце дороге. В этом сучьем, бандитском пригородном вечере. В этой жизни. В этих слезах, что текли, стекали слепым дождем по щекам и мешались с дорожной пылью, и превращались в комочки грязного теста, хруст на зубах, горько-соленого теста земли.
Они на последней электричке добрались до города.
Тонкая вызвала «скорую». Мачеха Беса чуть не потеряла сознание, увидев его безносую рожу. А он — смеялся. Он — был доволен! Счастлив! «Я, это! Меня! Избили! — Он наклонялся к Тонкой. Она глядела на него, как на безумца. — Впервые в жизни!»
А, вот в чем дело, поняла она, впервые в жизни. Избиение для парня — это вроде как… ну, девственности лишиться… для девчонки.
Тонкая залилась краской. Она порвала свою девичью кружевную занавеску не с Бесом.
До Беса у нее было три мальчика. Всего три.
Можно сказать, она была еще девственницей.
