Работали люди отборные, сильные, молодые, мужики в лучшие годы жизни. Многие поколебались сначала, нужен ли амбар на прииске, зачем лишняя ответственная обязанность там, где каждый моет для себя и так богат. Здесь нужен порядок и чтобы не было преступлений и надо поменьше касаться друг друга. Но каждый, кто приходил работать, видел: Егор старается и Камбала тоже. Работают и православные, и китайцы, и староверы. Все трудились. Все так стараются, значит, что-то знают, значит, надо.
— Надо бы бойницы прорубить сразу на бревнах, — посоветовал Егору старовер Никишка.
— Зачем бы? — спросил морщинистый воронежец Сапогов.
— Мало ли… Мы у себя в деревне так строим. Бойницы в каждой стене, где нет окон.
— Крысы залезут! — сказал Сапогов.
— Зачем же! На свайках сделаем бересту, ни одна крыса не пролезет.
— Откуда же ты? — спросил Егор старовера.
— С Зеи. Из деревни Заган.
— Эка тебя принесло! — удивился Сапогов.
— Да все слух, слух идет… Он так и пойдет все дальше, покуда не дойдет обратно и нас не разгонят.
— Вот, может, тогда и бойницы пригодятся, — сказал Сапогов.
— Постройка идет хорошо, — рассказывал воронежец, возвратившись вечером в свою артель на Силинскую сторону. Он безропотно отработал два дня.
— И я работал, — расчесывая бороду после мытья, толковал Никита Жеребцов, сидя на коряжине. — Только сдается мне, что строится тут не наша резиденция, а принскательское управление. Все это не для нас. Помяни, товарищ, погонят нас отсюда прочь. Помяни! Я тебе говорю, не себе строим… Не зря Силин нас предал.
Сапогов так и замер, и деревянная ложка заплясала у него перед усами, словно мужик был грамотен и быстро, как писарь, строчил рукой по бумаге.
— Что там строить, — с насмешкой молвил Никита Жеребцов.
В душе он был сильно смущен тем, что увидел на Кузнецовской стороне. Сам Никита до этого не додумался и все общественное понимал куда проще.
Быть главой, по его мнению, это означало — принимать почет, десятину пользовать, как захочется, отводить участки не сразу, с протяжкой, уверяя, что уже нет ничего, принимать благодарность при всяком удобном случае, и с отведенного участка — особо.
— Что у нас, гарнизон? Солдаты мы? Он пекарни строит. Зачем нам пекарня? Нам известно, что нужно! — глуша свое собственное беспокойство, говорил Никита. — Егор и китайцы заняли лучшие участки, выграбят самое цепное и уйдут. Вон уж говорят, нынче из Иркутска приодет артель. Надо попридержать участки, ходу чужим не давать, на караулах поворачивать обратно.
Воронежец выпил с Никитой спирта и пошел к Силину.
— Теперь у меня два понятия в голове, — сказал он. — Как ты думаешь, Тимофей, себе ли строим? Не захватит ли Кузнецов весь наш прииск? Вот ты умный человек, его сосед и помощник, а веры ему нет. Только умен. Говорят, что век мал, мы сдаем десятину на общество. Это большущие деньги… Вот вы с Никитой давеча толковали, как ты думаешь, не обманет нас Кузнецов? Не построит он на общественные деньги для себя.
— Мы с Никитой ни о чем толком не толковали, — удивленно ответил Силин.
, — А-а! Прости, пожалуйста! — Сапогов сделал вид, что спохватился. — Вот ведь десятая-то часть… Это большие деньги получаются. Ведь я седни должен дать пять золотников! Ведь это же разорение… Отдать пять золотников! Кому? За что? На старых местах это богатство, люди такого не видели и не знают, что у нас, кроме ржи и молока, есть в государстве. Едят плохо и слабеют, а купец придет, у него рожа наедена и ему, как джангину, не могут сопротивляться, и девки думают, вот, мол, порода, жеребец! Десятая часть! Легко сказать! Грабят нас!
— Нет, мы знаем Егора, мы соседи. Он плохого не сделает! — сказал Пахом.
— А ты откуда взялся?
— А я все время тут сидел, разговариваю с тобой. Можешь отвечать.
— Ты не пьяный?
— Нет, я не пил, — ответил Пахом. — Маленько чаю выпил.
— А то вот строить… Строим, а все достанется другому. Мы стараемся для себя, а все не для нас. Если у нас все отнять, то кто мы будем? Десятую часть! Шутка! И тебя подозревают.
— Нет, мы знаем же его, — сказал Тимоха.
— Человек может оступиться. Могли склонить его. Вон тут есть сектанты, есть немцы. Дядя какой-то… Есть ученье, что царя не надо, государство может существовать без него, как же так? Государство не прииск! На прииске и то не доверяем, а как же государь? А?
— Что ты этим хочешь сказать? — строго спросил Пахом.
— Из тайги вышел какой-то Генрих… Король был такой, а не у нас.
Сапогов встал и побрел, пошатываясь.
— Куда тебе еще в пупок! — слышался в палатке хриплый голос Анютки. — На приисках не раздеваются, а тут тебе не городское удобство.
— Мерку-то он как меряет? Как раз! Это оплата, а не безобразие. Сколько золота в пупок войдет, — отвечал чей-то знакомый голос.
— Глаза закрою и скажу без весов сколько. Ты сыпь мне на ладонь… Не передашь, не бойся… А то пошел, мерин! Охальник!
— В руку что! Это холодная душа! А в пупок и весело, и забава!
— У ее пупок без дна, — раздался мужской голос послаще.
— Бесстыжий! — ласково молвила одна женщина.
— Можно к вам? — заглянул Сапогов.
